МЕРКУРИЙ № 16

СПЕЦВЫПУСК

Ноябрь 1988

Ленинград

Меркурий. №16

«И НЕПОДКУПНЫЙ ГОЛОС МОЙ…»

Содержание

1

***

...В уважаемом мною журнале «Огонек» я напоролась на замечательную фразу. «Вместе со всей страной, – пишет критик Т. Иванова, – я сейчас читаю только третью часть романа Пастернака». Я, извините, не поверила. Не поверила, что филолог, литератор, москвичка Татьяна Иванова не читала до сих пор «Доктора Живаго». Точно так же я никогда не поверю, что есть люди, которые не читали ни самиздата, ни тамиздата, – люди, которые не участвовали в передаче из рук в руки машинописных листов, ксерокопий и так далее. Долгие годы неявно существовала целая область жизни. И вот теперь мы впервые получили возможность говорить о ней вслух.

Бог знает, какими силами общество было откинуто чуть ли не к феодализму; там же, в догутенберговской эпохе, оказалась и печать. Как в средневековье, трубили на площади царские глашатаи, оглашая правительственные указы, а в монастырях скрипели перьями иноки, от руки переписывая летописи. Утешает только одно – в историю войдут и те и другие.

Сегодня мне хочется сказать о людях, которые, как сейчас принято говорить, начали с себя. О тех, кто не участвует в массовых акциях «коллективного прозрения», о тех, кому не нужно мановения августейшей руки для того, чтобы говорить правду. О тех, для кого говорить правду – свойство организма.

За то право, в котором Татьяна Иванова не призналась, – право прочитать «Доктора Живаго» до того, как он был напечатан в «Новом мире», – до сих пор сидит в мордовских лагерях ленинградец Борис Митяшин... Люди лишались работы, социального положения, заработков. Существовали в изоляции, выдерживали критику, иронию – право, так легко посмеяться над журналом с тиражом... в десять экземпляров... И тем не менее, это именно те люди, которые, придя сейчас, если такая возможность будет у них, в зримую прессу, никогда не станут марионетками. Это люди, которыми нельзя будет управлять директивно, их просто трудно уже запугать. Если редактор «Советской России» не посмел вякнуть, когда ему велели напечатать статью Нины Андреевой, то я глубоко сомневаюсь, что так бы легко и послушно согласился на это человек, прошедший школу самиздата.

Гаранты перестройки – это люди, которые ничего не боятся, люди, которые пережили так много, что лишение заработка, премии или благожелательного взгляда начальника для них уже ничего не значат.

2

Я могла бы подробнее говорить о тех журналах, которые издаются в Ленинграде, о солидных журналах, благодаря которым могли существовать, не эмигрируя, ленинградские поэты и писатели. Я могла бы долго рассказывать о журналах, публиковавших статьи, за которые, например, Вячеслав Долинин отсидел четыре года, – теперь бы эти статьи не приняла «Правда» как недостаточно острые. Не могу умолчать и о своем любимом детском журнале «Дим», который тоже выходил смехотворным тиражом в сорок экземпляров. Его читали, и до сих пор он служит предметом моей личной гордости.

Времена изменились и, казалось бы, «Огонек», «Московские новости», «Известия» (на самом деле их по пальцам можно пересчитать, эти издания) составляют несокрушимую конкуренцию журналам, которым, если что и перестраивать, так только типографскую базу. Однако самиздат не исчез. Более того, тиражи растут, появляются новые издания. В частности, вот так появился «Меркурий», редактором которого я являюсь. Так появился журнал «Вестник Совета ЭК», о котором расскажет Михаил Талалай.

Существует целая культура самиздата. Это совершенно иная школа журналистики. Иной язык. Иное мышление. Ни в одном самиздатском журнале вы не прочтете слово «якобы», «так называемый». Это язык, свободный от ханжества, от внутренней фальши. Это иное мировоззрение – свободный, раскованный взгляд на жизнь. Это не может пропасть просто так, в никуда или спокойно перейти в журнал «Огонек».

Разнообразие направлений, политических платформ, настоящий, а не вымученный плюрализм мнений – вот что может принести традиция САМИЗДАТА в однообразный и управляемый поток официальной прессы.

Долгие десятилетия САМИЗДАТ был основой, средством и символом Сопротивления сталинизму, как любому виду насилия над человеком и его духовным миром. Сегодня ему пора стать предметом исторического и литературоведческого исследования.

Независимая пресса, впитавшая лучшие традиции САМИЗДАТА, его опыт и мужество, должна прийти ему на смену и стать реальной, заметной и влиятельной частью общественной жизни.

Елена Зелинская

Из выступления на дискуссии «Гласность и печать» 13 мая 1988 г.

3

ДЕКРЕТ О ПЕЧАТИ

В тяжкий решительный час переворота и дней, непосредственно за ним следующих, Военно-Революционный Комитет вынужден был предпринять целый ряд мер против контрреволюционной печати разных оттенков.

Немедленно со всех сторон поднялись крики о том, что новая социалистическая власть нарушила, таким образом, основной принцип своей программы, посягнув на свободу печати.

Рабочее и Крестьянское правительство обращает внимание населения на то, что в нашем обществе за этой либеральной ширмой фактически скрывается свобода для имущих классов, захватив в свои руки львиную долю всей прессы, невозбранно отравлять умы и вносить смуту в сознание масс.

Всякий знает, что буржуазная пресса есть одно из могущественнейших оружий буржуазии. Особенно в критический момент, когда новая власть, власть рабочих и крестьян, только упрочивается, невозможно было целиком оставить это оружие в руках врага, в то время, как оно не менее опасно в такие минуты, чем бомбы и пулеметы. Вот почему и были приняты временные и экстренные меры для пресечения потока грязи и клеветы, в которых охотно потопила бы молодую победу народа желтая и зеленая пресса.

Как только новый порядок упрочится, всякие административные воздействия на печать будут прекращены, для нее будет установлена полная свобода в пределах ответственности перед судом, согласно самому широкому и прогрессивному в этом отношении закону.

Считаясь, однако, с тем, что стеснение печати даже в критические моменты допустимо только в пределах абсолютно необходимых, Совет Народных Комиссаров постановляет:

ОБЩЕЕ ПОЛОЖНЕНИЕ О ПЕЧАТИ

1. Закрытию подлежат органы прессы: 1) призывающие к открытому сопротивлению или неповиновению Рабочему и Крестьянскому правительству; 2) сеющие смуту путем явно клеветнического извращения фактов; 3) призывающие к деяниям явно преступного, т.е. уголовно-наказуемого характера.

2. Запрещения органов прессы, временные или постоянные, проводятся лишь по постановлению Совета Народных Комиссаров.

3. Настоящее положение имеет временный характер и будет отменено особым указом по наступлении нормальных условий общественной жизни.

Председатель Совета Народных Комиссаров Владимир Ульянов (Ленин)

( «Правда». № 171, 10 ноября 1917 г.)

4

СОВЕТСКОЕ ИНФОРМАЦИОННОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО

(истоки и перспективы)

Итак, исторический аспект... Какой виделась модель информационных отношений «государство – гражданин» в доктрине классиков марксизма-ленинизма? Марксова точка зрения наиболее ярко представлена в его выступлениях в шестом рейнском ландтаге – апрель 1848. Дебаты были посвящены свободе печати и опубликованию протоколов сословного собрания. Свободная печать была им названа «зорким оком народного духа», «говорящими узами, соединяющими отдельную личность с государством и с целым миром», «духом государства, который доставляется в каждую хижину с меньшими издержками, чем материальное средство освещения. Она всестороння, вездесуща, всеведуща».

Ленин подверг резкой критике информационную политику самодержавной России: «Правят тайком, народ не знает и не может знать, какие законы готовятся, какие войны собираются вести, какие новые налоги вводятся, каких чиновников и за что награждают, каких смещают». Споря в Разливе, во время написания «Синей тетради», с Зиновьевым, он говорит: «Не дай бог дожить нашей партии до того, чтобы ее политика делалась в тайне, где-то наверху, келейно, – мы-де умные, мы знаем всю правду, а массам будем говорить полправды, четверть, осьмушку правды».

Граждане социалистического государства, по Ленину, должны иметь право «все знать» и «обо всем судить», а реальное осуществление этих прав является самостоятельным и весомым фактором силы такого государства.

Резюмируя их позиции (заметим в скобках, что приведенные примеры отнюдь не исчерпывают соответствующее теоретическое наследие Маркса и Ленина), можно так определить искомую модель: во-первых, деятельность социалистического государства должна быть в максимально большой степени открытой, говоря современным языком, транспарантной для его граждан (право «все знать») и, во-вторых, государство должно во все большей степени предоставлять гражданам гарантированную возможность публично выражать их отношение к его деятельности (право «обо всем судить»). Таковы исходные позиции марксистско-ленинской доктрины информационной составляющей социалистического государства. Добавим лишь, что первая программа партии большевиков выдвигала требование «неограниченной свободы слова и печати».

Теперь о том, как эти теоретические постулаты трансформировались в нормативно-правовые установления (декреты) Советской власти. Под первыми из них стоит подпись: Председатель

5

Совета Народных Комиссаров Владимир Ульянов (Ленин). Первый среди первых – Декрет о печати. Совнарком принял его 27 октября (9 ноября), а днем раньше ВРК (Н. Подвойский) закрыл ряд органов «контрреволюционной печати разных оттенков» – «Речь», «День» и другие. Функции декрета: 1) освятить акции Военно-революционного комитета авторитетом государственной власти; 2) объяснить, почему эти акции предприняты; 3) дать правовые рамки дальнейшей деятельности органов прессы. (Читателю предоставляется возможность самостоятельно проанализировать реализацию этих функций – декрет приводится в качестве приложения к данному выступлению). История рождения этого декрета весьма интересна. Это один из первых декретов советского правительства (принят на второй день его существования) и, видимо, самый первый, прошедший горнило парламентской обструкции – Совнаркому пришлось отстаивать его существование в многопартийном тогда высшем органе государственной власти – ВЦИКе. Это происходило 4 (17) ноября 1917 года. Состав ВЦИКа по партийной принадлежности распределялся в то время следующим образом: большевики – 62 мандата, левые эсеры – 29, меньшевики-интернационалисты – 6, украинские социалисты – 3, эсеры-максималисты – 1. Итого – 101 депутат. В голосовании по данному вопросу (быть или не быть Декрету о печати) участвовало 59. Итоги: быть – 34, не быть – 24, один депутат от голосования воздержался. Ленин заключал дискуссию. Его основной тезис в защиту декрета: «Мы должны уйти от этой свободы печати, зависящей от капитала. Этот вопрос имеет принципиальное значение. Если мы идем к социальной революции, мы не можем к бомбам Каледина добавлять бомбы лжи».

Итак, декрет получил права «законнорожденного». Его авторы специальным пунктом определили временный характер «административных воздействий» на печать и твердо обещали «по наступлении нормальных условии общественной жизни» установить для печати «полную свободу в пределах ответственности перед судом, согласно самому широкому и прогрессивному в этом отношении закону». Заметим, что такого закона нет по сей день.

В январе 1918 года Ленин подписал Декрет «О Революционном трибунале печати». Это был орган так называемой специальной юрисдикции. Его ведению подлежали «преступления и проступки... совершаемые путем использования печати». К таким преступлениям и проступкам

6

относились «всякие сообщения ложных или извращенных сведений о явлениях общественной жизни, поскольку они являются посягательством на права и интересы революционного народа, а также нарушения узаконений о печати, изданных Советской властью». Трибунал печати состоял из 3-х лиц, избираемых на срок не более 3-х месяцев Советом рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Заседания трибунала были открыты для всех.

В них участвовал защитник и обвинитель (в их качестве, по выбору сторон, допускались все пользовавшиеся политическими правами граждане обоего пола). Трибунал имел в своем «арсенале» следующие наказания: 1) штраф; 2) выражение общественного порицания, о котором привлеченный орган печати доводил до всеобщего сведения способами, указываемыми трибуналом; 3) помещение на видном месте приговора или же специального опровержения ложных сведений; 4) приостановка издания временная или навсегда или изъятие его из обращения; 5) конфискация в общенародную собственность типографий или имущества издания печати, если они принадлежат привлеченным к суду; 6) лишение свободы; 7) удаление из столицы, отдельных местностей или пределов Российской Республики; 8) лишение виновного всех или некоторых политических прав. В год появления этого органа (1918) перестало существовать 3200 и вновь возникло 2 тысячи периодических изданий; жизнь, как видите, не стояла на месте. Но воздействие на печатные органы носило репрессивный характер, а не превентивный, осуществлялось «после того», а не «до того». В 192I году положение начинает меняться. В середине ноября в Госиздате появляется Политический отдел, на который декретом Совнаркома от 12.12.21 г. возлагаются функции цензуры. По всей видимости, это первый орган советской цензуры. Кроме издательств они появляются и в других очагах культуры. Объединил все цензуры декрет СНК РСФСР от 6 июля 1922 г. Им создан Главлит – вначале на правах отдела при Наркомпросе, а затем уже при Главлите, как стержне, кристаллизуются иные цензурные образования. Так декретом CНK РСФСР от 9 февраля 1923 года при нем создается Главрепертком с функцией цензуры зрелищ (во главе его одно время находился и широко известный теперь Ф.Ф.Раскольников). Это ограничение на информационно-интеллектуальную продукцию, которая еще не увидела света. Но ведь и то, что уже напечатано и находится в библиотеках, тоже может быть опасным. В апреле 1923 года появляется первая ласточка так буйно потом расцветших «спецхранов» – циркуляр Главполитпросвета об изъятии «вредных» книг из библиотек. В списке, к нему приложенном, перечислены сочинения Платона, Канта –

7

вообще идеалистов, произведения Л.Толстого, П.Кропоткина. Стараниями Н.К.Крупской этот список потом был аннулирован, но идеология запретительства с этим не умерла и вскоре вновь перешла в наступление.

Оценивая сейчас по критерию глубины гласности 70 прошедших лет, самым полноводным в этом смысле десятилетием следует признать первое: 1917-1927 гг. Река гласности тогда почти не имела берегов. Печатались отчеты основных советских учреждений – вплоть до ВЧК. В «Известиях» ЦК печатались планы работы Политбюро и Оргбюро ЦК, причем публикация документов ЦК никогда не дублировалась, т.е. они не могли быть опубликованы одновременно в нескольких печатных органах.

И насчет права «обо всем судить» не забывали, критика снизу вверх «доставала» партийных и советских руководителей всех рангов, не исключая и Ленина. Открытый характер этого десятилетия можно проверить – если разрешат! – по газетам того времени, они не идут ни в какое сравнение с газетами последующих лет – тридцатых, сороковых и т.д. и т.п. Год от года река гласности мелела. В этом отдельная и немаловажная компонента становления режима сталинщины и иже с ним. Монопольный характер власти определил и определяет монопольность сбора и распределения информации. Расширение социальной базы власти, самоуправление народа требует кардинальной реформы сложившегося в стране информационного порядка, иного уровня правового регулирования соответствующих информационных отношений. Хочется надеяться, что осознание этого требования сыграло не последнюю роль в появлении в «Плане подготовки законодательных актов СССР...», утвержденном Верховным Советом СССР 28.08.86, пункта о необходимости разработки Закона СССР о печати и информации. По «Плану…» проект этот должен был появиться на свет в IV квартале 1986 года. Его «нареченные родители» – Союз журналистов СССР, Госкомиздат СССР и Министерство юстиции СССР. На сегодня, по слухам, есть несколько проектов, но общественности они недоступны, носят пока кабинетный характер, даже «сейфовый».

Январский Пленум ЦК КПСС (1987 г.) поставил вопрос шире: надо разработать совокупность правовых актов, гарантирующих один из основных принципов перестройки – гласность, и тут же определил деловую установку для этих актов. Они должны: а) обеспечивать максимальную открытость в деятельности государственных и общественных организаций (помните ленинское – право «все знать»?!); б) давать трудящимся реальную возможность высказывать свое мнение по

8

любому вопросу общественной жизни (право «обо всем судить»).

Сегодня я буду говорить о проектах двух нормативных актов – Закона СССР о печати и других средствах массовой информации (37 статей) и Закона СССР о гласности (включает в себя 46 статей). Рамки регламента не дают мне сегодня возможности их подробного анализа. Поневоле приходится выбирать, но буду стараться коснуться наиболее важных, разумеется, с моей точки зрения, вопросов. Прежде всего, следуя совету Декарта, определим основное понятие – гласность. Каково его содержание, что под ним понимать? Тут существует как минимум два подхода. Узкий и широкий. В рамках «узкого» под гласностью следует понимать определенный режим деятельности государства. Тогда содержанием гласности будет – открытость, прозрачность, транспарантность деятельности органов и должностных лиц государства... В рамках «широкого» понимания гласность – это определенный режим деятельности общества, при котором гласность в придачу к открытости включает в себя правомочия «своих слуг» – органов государства. То есть гласность – это и право «все знать» и право «обо всем судить», и право быть услышанным и увиденным самой широкой аудиторией. Если оценивать с этих исходных позиций проект Закона о гласности, то, к сожалению, придется констатировать, что в своей превалирующей части он создан «под флагом» узкого понимания гласности с небольшими «вкраплениями» норм ее широкого понимания (практически из 46 статей лишь одна статья №8 – «Право на публичное выражение мнений» – да и то непоследовательно, этому посвящена).

Коснусь лишь еще одного, важного, на мой взгляд, вопроса в этом проекте. Каковы пределы гласности, ее берега? В реке гласности, по проекту закона, их три. Информационные интересы общества, государства и граждан. Каждый из этих субъектов имеет право на свои «зоны приватности», обеспеченные соответственными правомочиями. Эти правомочия состоят в обязанности соблюдения государственной и служебной тайн, тайны усыновления, вкладов, переписки и т.д. и т.п. Интересам общества служит запрет использовать гласность «для пропаганды войны и расизма, национальной и религиозной нетерпимости и человеконенавистничества, насилия, жестокости, порнографии». Чего здесь недостает? Прежде всего закрепления открытого характера перечня сведений, составляющих тайны, а особенно государственную и военную (ведь за их разглашение установлена жесткая уголовная ответственность). Думается, что общий подход к этим вопросам должен определяться доминантной мыслью – информационная безопасность государства не может покоиться на информационном бесправии граждан. Необходим баланс безопасностей и возможностей удовлетворения законных информационных интересов всех социальных индивидов.

9

Причем, учитывая характер предшествующего развития нашего законодательства и практики, вектор этой балансировки должен быть четко ориентирован в сторону определенной деприватизации государства (что, кстати, уже реально в определенных областях государственной жизни и делается: открытие спецхранов, архивов, статистики и т.д.) и определении новых, более широких и неприступных границ информационной суверенности личности, граждан.

Теперь так же кратко о втором проекте – Закона СССР о печати и других средствах массовой информации. Его предметы ведения: 1) порядок образования органов печати, радио, телевидения; 2) порядок издания печатной и аудиовизуальной продукции; 3) порядок ее распространения; 4) регламентация отношений между СМИ и источниками информации,; 5) между СМИ и адресатами их информации. Лимит времени вынуждает коснуться лишь двух аспектов. Первое. Право на издание печатной продукции, согласно проекту, принадлежит:
1) КПСС; 2) Советам и другим государственным органам и организациям; 3) профсоюзам; 4) ВЛКСМ; 5) творческим союзам; 6) добровольным обществам; 7) кооперативным и 8) другим общественным организациям. Поскольку действующее законодательство не содержит четких признаков, по которым можно было бы относить то или иное объединение граждан к общественным организациям, такое закрепление состава субъектов, имеющих право создавать свои органы печати, будет являться препятствием для легитимации самодеятельными объединениями своих печатных органов. Наконец тот же вопрос о пределах, в данном случае, пределах свободы печати. Здесь они определены путем фиксирования форм злоупотребления свободой печати, которые запрещены. Их пять:

1. пропаганда войны, насилия, расовой исключительности;

2. наносящие ущерб интересам охраны госбезопасности и общественного порядка;

3. несовместимые с требованиями общественной нравственности и охраны здоровья населения;

4. в форме распространения ложных, дезинформирующих читателей сведений, а также не соответствующих действительности сведений, порочащих честь и достоинство граждан и организаций;

5. наносящие ущерб правам граждан на неприкосновенность личности, охраны личной жизни, тайны переписки и охраняемым законами правам и интересам граждан.

10

И здесь та же проблема четкости параметров содержания употребляемых понятий «государственная безопасность», «общественный поря док», «требования общественной нравственности»... Из нашего опыта мы знаем, до каких «зияющих вершин» искусства интерпретации такого рода аморфных понятий могут дойти «те, кому следует» в случае, если опять вернется «их время», поэтому нам с вами надо позаботиться о том, чтобы содержание этих понятий по возможности четче получило законодательное, а не начальственно-усмотрительное и раскрытие, и закрепление.

Заканчивая, хочу отметить, что наше общество вслед за многими и многими другими, втягивается в ту стадию своего развития, которую можно определить термином «информационное общество». Это общество, которое придает информации (знаниям, сведениям, ноу-хау и т.д.) большое значение, большее, чем вещам и энергии, и оценивает информацию в качестве перспективного стимула экономического, политического, культурного и социального развития как общества в целом, так и отдельного индивида.

А коли так, то со всей необходимостью встает задача адекватного правового реагирования на эти глобальные изменения. Разработки надежного и эффективного правового механизма, работающего на постоянное обогащение содержания информационных прав наших граждан, на устранение или снижение различного рода барьеров на их пути к той или иной информации, к ее получению, распространению, использованию. И решать эту задачу надо сообща всем миром, ибо информация – это тот социальный продукт, который как воздух нужен всем. Без исключения.

В. Монахов

«“ЭРИКА” БЕРЕТ ЧЕТЫРЕ КОПИИ…»

11

«СТОЛПЫ ОТЕЧЕСТВА» – О САМИЗДАТЕ

Роль самиздата в Вашей жизни – такой вопрос поставил корреспондент «Меркурия» перед 12-ю ленинградцами, чей талант и общественная деятельность заслужили благодарное признание соотечественников.

***

Лихачев Дмитрий Сергеевич.

Самиздат имеет в общественной жизни большое значение – особенно в пору неправедных ужесточений: цензурных, редакторских. Самиздат существовал всегда. С тех пор, как я умею читать, я помню самиздат. Взять к примеру, до революции – вещи, направленные против Распутина, они не могли быть выпущены официально, ходили в списках.

20-е годы. Многие стихи того же Есенина распространялись неофициальным путем.

Но в самиздате всегда было разное. И прогрессивное, острое. И вещи реакционные, антисемитские, грубо-анархические. Каждый волен выбирать, что нравится. Так что мое отношение к самиздату тоже не однозначное. Что-то очень хорошо, а что-то ужасно.

Чем меньше будет давление на социальную печать, тем меньше будет самиздата. Надо чтобы авторы, которые должны быть в каждой семье, всегда были на полках магазинов.

Стругацкий Борис Натанович, писатель.

Самиздат – это естественная реакция общественного организма на нехватку доброкачественной духовной пищи. Если государство не может или не хочет обеспечивать духовные потребности своих граждан в должной мере, граждане переходят на самообеспечение. В этом смысле самиздат не хорош и не плох, не прогрессивен и не реакционен – он попросту неизбежен.

Самиздат 60-х и 70-х годов – это замечательное явление нашей общественной жизни, которое еще ждет исследователя. Роль этого единственного в то время источника информации переоценить невозможно. Это целый мощный пласт духовной жизни, Это запрещенный Булгаков, запрещенный Платонов, Гроссман, Солженицын, Кестлер, Орвелл. Это публицистика Лидии Чуковской, Эрнста Генри, поднятого ныне на щит академика Сахарова и близкого,

12

видимо, к новому витку признания Солженицына, и совсем не признанного и забытого Амальрика. И замечательные исторические исследования Жореса и Роя Медведевых.

И весь Галич, и в значительной мере Высоцкий, и Юлий Ким. Целая культура!

И именно носители этой культуры сейчас в рядах наиболее активных борцов за перестройку, потому что духовная перестройка начиналась уже тогда, в начале 60-х – именно тогда и сформировался весь круг идей, понятий, которые ныне стали достоянием миллионов.

Шагин Дмитрий Васильевич, художник.

Всем самым хорошим я обязан самиздату. Он меня прославил так, что мне теперь даже очередь к пивному ларьку уступают. Поразительна сила самиздата. Писатель Шинкарев даже не обращается в редакции, а его книги («Максим и Федор», «Митьки») расходятся по всему миру.

Я прочел в самиздате много наших ленинградских поэтов. О выставках, которые официальная пресса не освещала или обзывала нас подонками и так далее. Это в 70-е годы давало поддержку, помогло выстоять. Сейчас вроде социальная пресса изменилась. Но неизвестно, что будет, если завтра им прикажут нечто другое. К примеру, на последнем съезде Союза художников было провозглашено, что Малевич, Филонов, Кандинский – агенты буржуазной культуры.

Самиздат честен, потому что независим. Ни перед кем не отчитывается. Только перед своей совестью.

Попов Валерий Георгиевич, писатель.

К самиздату я отношусь очень плохо. Трудно его находить, зачастую очень трудно прочесть из-за качества печати. Хотелось бы, чтобы все это выходило нормальным путем.

Очень обидно, что самиздат необходим и в наши дни. Официальные органы так и не вмещают всей нужной информации, хотя вмещают много ненужного.

В основном в самиздате мы прочли все самое лучшее. Но сейчас для меня он значит меньше, поскольку интересы и вся жизнь значительно сузились – кажется, и так все знаешь, ничего нового в печати не найдешь. Дело не в способе издания, а в наличии у людей идей и духа.

Курехин Сергей, композитор.

Часто читал журнал «Часы» – он был интеллектуальной отдушиной. Благодарен ему за то, что он ориентировался на живую философскую и культурную мысль. Все, что печаталось в этом журнале и приложениях к нему, было актуальнее официальных публикаций, острее. Кроме того,

13

официальные, особенно академические, шли с большим опозданием.

На сегодня самиздат должен стать попыткой создать независимую периодику. Есть смысл в существовании огромного количества маленьких журналов как изданий регулярных. Со своей аудиторией, своей линией, возможностью какой-то борьбы между ними. Борьбы мнений, идей. Ведь свобода мысли – это показатель прогрессии демократизации общества.

Кривулин Виктор Борисович, поэт.

У меня отношение к самиздату двойственное. Конечно, роль он играл значительную. Формировал представление о литературе. Благодаря ему стало понятно, что возможно и живое слово – в противовес тому, что публиковалось в печати официальной и на чем воспитывалась основная масса читателей. Ведь у самиздата не было и нет никакой технической базы. Способы его распространения по понятным причинам были достаточно специфичны, так что доступен он был далеко не всем. И потому возникла особая, довольно узкая среда людей, более информированных. Все же самиздат делал свое дело – большое и очень важное. А сейчас, как мне кажется, эта роль самиздата закончилась. Он должен отмереть или уйти в другую деятельность. Наступает время, когда должны возникнуть независимая журналистика и издательское дело. У самиздата в этом отношении накоплен большой опыт, именно он и мог бы стать основой. Но, конечно, нужна при этом и соответствующая техническая база, и другие благоприятные условия.

Мачинский Дмитрий Алексеевич, историк.

Если коротко, к самиздату отношусь прекрасно, роль в моей жизни сыграл огромную. Вообще эта тема требует разговора большого и серьезного. Но если вы беседовали с Кривулиным, то знаете и мое мнение.

Герман Алексей Юрьевич, кинорежиссер.

С политическим самиздатом я никогда знаком не был. Из литературного знал Солженицына, Гроссмана, Войновича, Пастернака «Доктор Живаго». У отца был «Реквием» Ахматовой.

Однажды мы снимали фильм в одном провинциальном городе. Это были 69–70 годы, когда «Андрей Рублев» был запрещен категорически даже для специалистов. И вот как-то раз в 7 часов утра в самом большом кинотеатре города собрались люди, интеллигенция. И посмотрели этот фильм. И копию тут же увезли. Это, наверное, не в прямом смысле самиздат, но явление того же порядка.

14

Я никогда не мог понять, почему после XX съезда партии этого не печатают, не показывают. Думал – это глупость литературных чиновников. Ведь напечатали «Ивана Денисовича», а «Раковый корпус» нет. Хотя по остроте их нельзя сравнить.

Я стал понимать это позднее, в связи с гласностью. И за «Лапшина» испугался задним числом. Если б я тогда понимал, что это не недоразумение, я бы не снял ни одной картины.

Катерли Нина Семеновна, писательница.

Я благодарна самиздату. Много лет он был в нашей общественной и культурной жизни единственной отдушиной. В годы безгласности он заполнял гигантские «белые пятна», образуемые средствами массовой информации, он один говорил с читателем человеческим, неказенным языком. Он один давал возможность прочесть то, что десятилетиями лежало в столах или было написано без всякой надежды на публикацию.

Сегодня значение самиздата, мне кажется, не уменьшилось, хотя стало другим. Теперь он стимулирует развитие гласности, подчеркивая дистанцию между разрешенной смелостью официальных изданий и настоящей свободой печати. В принципе существование самиздата – свидетельство острого неблагополучия в обществе. При теоретически благоприятном течении событий он в конце концов должен исчезнуть. Но такая перспектива кажется пока малореальной.

В моей собственной жизни самиздат сыграл очень большую роль. Были годы, когда он являлся чуть ли не единственным чтением и главным интересом. Читали, бросив все дела, часто ночи напролет, иногда на работе – я тогда работала в НИИ. Как-то раз, помню, целый день просидела в 1-м отделе, читая Солженицына.

Как литератору мне самиздат тоже помог – лучшее, что мной написано, пришло к читателю через него.

А что до политического образования, то я родилась и выросла при Сталине, заморочена была достаточно, и не будь в нашей жизни самиздата, еще неизвестно, сумела бы «разогнуться».

Гумилев Лев Николаевич.

Тринадцатый, четырнадцатый, немного пятнадцатого века – вот здесь круг моих интересов, знаний. Я – ученый, а из моей жизни как ученого было изъято слишком много лет. После этого все мое время, и человеческое тоже, поглощено наукой.

Поэтому на ваши вопросы могу ответить – просто не слышал, не читал, не знаю.

15

Тищенко Борис Иванович, композитор.

К самиздату я отношусь с уважением и благодарностью. Это он дал мне возможность вовремя прочесть огромное количество настоящей литературы: «Чевенгур», «Раковый корпус»... всего не перечислишь. И, конечно, поэзия. Поэзия Бродского сыграла большую роль в моей жизни. К тому же нас связывали годы дружбы...

Особое место занимает самиздат музыкальный. Такие, к примеру, вещи, как «Хроника моей жизни», «Диалоги с Робертом Крафтом», «Музыкальная поэтика» Стравинского и многое, многое другое, в большинстве своем до сих пор целиком неизданное. Так что для меня роль самиздата колоссальная – и в жизни, и в творчестве. Значительная часть моей музыки написана на самиздатовские тексты. Правда, теперь уже многое издано. К примеру Вторая симфония. Она была написана на стихи Цветаевой 21 год назад. Называется «Марина». Была дважды исполнена и лишь пять лет тому назад, когда стихи эти были опубликованы в двухтомнике, увидела свет и партитура.

«Реквием» на стихи Ахматовой писался в 65–66 годах. У меня до сих пор хранится самиздатовский экземпляр текста с правками Анны Андреевны.

Сейчас работаю над Шестой симфонией, посвященной памяти Е.А.Мравинского. Она тоже вокальная, состоит из пяти частей. В основе первой – стихи Анатолия Наймана «Сентиментальный марш», второй – «Эхо» Ахматовой, третью я назвал «Я вам снюсь» – на стихи Цветаевой, четвертая – «Веком гонимый» – это стихи Мандельштама «На смерть Андрея Белого», и пятая часть – «Единомышленники» Владимира Левинзона.

Так вот, тексты первой и пятой частей пока существуют тоже лишь в самиздатовском варианте. И, думается, несмотря на перестройку в политике официальной печати, самиздат своего значений не потеряет. Сегодня многое издается. Но далеко не все, и на всех все равно не хватает.

16

НА РУБЕЖЕ

Почти тридцать лет назад, осенью 59-го года, на XXI съезде КПСС Никита Хрущев произнес фразу, которая – как это сейчас ни представляется абсурдным – может быть поставлена в качестве эпиграфа (с известной долей иронии, естественно) над судьбой целого поколения поэтов, писателей, художников и музыкантов. Закрывая последнее заседание съезда, Хрущев патетически бросил в зал: «Нынешнее поколение молодых людей будет жить при коммунизме!»

Речь шла о поколении нынешних «сорокалетних», к которому принадлежит и автор этих строк. Иными словами о «поколении дворников и сторожей», как поется в песне Бориса Гребенщикова, написанной уже в сере дине восьмидесятых годов.

Когда я год назад услышал эту песню по местному радио, мне вспомнились первые строки манифеста, в словесных муках и спорах сочиненного трема пятнадцатилетними подростками, ощущавшими себя как бы в предбаннике литературного коммунизма, литературного рая, где все будет новым и невероятным:

«МЫ, ДВОРНИКИ СТАРОГО ИСКУССТВА, МЫ КОЧЕГАРЫ НОВОГО...»

Уж и не помню, что мы «кочегары и дворники» собирались делать конкретно – вероятно, то же самое, что и футуристы, чьи стилистические фигуры мы брали напрокат. Важно другое – именно кочегары и именно дворники. «Дворники» – в том, вероятно, смысле, что выметем из дома родной словесности как ненужный сор всю литературную рухлядь предшествующих десятилетий.

Кочегары – потому что в своей повседневной и черной работе будем, как и надлежит, поддерживать в топке времени огонь новой жизни, сжигавшей нас...

Кто из нас тогда – тридцать лет назад – мог предположить, что полудетская игра в большую литературу есть не что иное, как смутное и непонятное, но поразительно точное прозрение о том реальном социальном статусе, о том месте в обществе, какое будет отведено нам в будущем. О том, что мы действительно станем профессиональными! дворниками и сторожами вневедомственной охраны, кочегарами в угольных и газовых котельных?

Сама идея агрессивно манифестировать некую новую духовно-эстетическую общность на рубеже 50–60-х годов была, разумеется, вызвана не только стремлением молодых самоопределиться, но и подражанием «взрослым» – однако не тем взрослым дядям-поэтам, кто с достоинством носил во внутренних карманах своих москвошвеевских пиджаков членские книжечки СП, – другим, тем, кого, за редкими исключениями, уже не было в живых. Нашими «взрослыми» были прежде всего поэты «серебряного века». Причем мы не сразу открыли их: освоение этого культурного пласта шло как бы вспять, вниз по реке времени.

17

Сперва официально приоткрывались судьбы и стихи погибших в двадцатые – тридцатые годы советских поэтов (Есенина, Бориса Корнилова, Павла Васильева), потом молодых выпускников литинститута тридцатых годов, не переживших войну (Всеволод Багрицкий, Коган, Отрада, Майоров). Затем – нехрестоматийные стихи классиков советской поэзии, переживших звездный час своего творчества (Тихонов, Сельвинский, Асеев, Светлов). Ярко обозначились фигуры вдохновенных певцов, «геологов, чекистов, рыбоводов», идеологически выдержанных романтиков, учеников и подголосков расстрелянного Николая Гумилева («Здесь нет поэта Гумилева, здесь есть офицер Гумилев») – Э. Багрицкого, И.Уткина, М.Голодного, Недогонова... Из уст в уста передавались и заучивались киплингоподобные «Капитаны» и «Озеро Чад».

В тогдашней школьной программе не было Есенина, Блока, Достоевского, зато было слишком много Маяковского. Через Маяковского первого тома и проник в наше сознание язык футуристических манифестов, тяга к вызывающей, скандалезной метафорике. За предгорьями «поэтического новаторства» Маяковского открывался Большой Кавказ Хлебникова и Малый – Пастернака. Степановский томик «Библиотеки поэта», при всей парикмахерской редактуре и текстовой недостаточности, на многих из нас произвел впечатление пролома в стене.

Сквозь этот пролом вломился большой мир новейшей русской и западной поэзии. Сквозь этот пролом хлынул воздух словесной свободы – и нам стал понятен пафос таких «путейцев языка», как Марина Цветаева, Хармс и Введенский, Крученых и Елена Гуро, наконец, Мандельштам.

Новые имена обрушились подобно обвалу. Но по мере их открытия становилось очевидным, что неповоротливая советская издательская машина просто-напросто неспособна поспевать за нашими интересами. Когда я 14-ти лет от роду пришел в районную библиотеку со списком имен и названий, оказалось, что этих книг не только нет в библиотеке, но и пожилая дама, полвека проработавшая в библиотечной системе, ни одного имени из моего списка прежде не слышала.

Итак, были переписанные ученическим почерком стихи, но не было книг. Была юная жажда живого слова – а ее предлагали утолить уксусом. Может быть, именно тогда впервые возникло у нас чувство обиды за настоящую культуру, вместо которой нам настойчиво пытались всучить нечто рецептурно-выверенное, по большей части кашеобразное и диетическое. Вот официально признанные вершины поэтической России 50-х годов: Анатолий Софронов, иллюстрировавший очередным стихотворным опусом каждое новое постановление Совмина; Евг. Долматовский, вслед за Пушкиным освоивший жанр романа в стихах, чтобы достойным образом увековечить трудовой и боевой подвиг первых метростроевцев; некто Гусев, автор стихотворных пьес о счастливой жизни студенчества; целая плеяда поэтов-песенников, хором откликавшихся на каждое руководящее движение вышестоящих товарищей.

18

Егор Исаев, Сергей Михалков – имена, в комментариях не нуждающиеся. В Ленинграде – когда-то энергичный и по-своему одаренный Александр Прокофьев, превратившийся из юноши, некогда декларировавшего: «Подымаю руку на маститых!», – в рыцаря «свиного образа» в «деле Бродского» и ставшего героем целого ряда анекдотических историй, таких, например, как собственноручный привоз Прокофьевым в Москву, в Комитет по Ленинским премиям, собственного мраморного бюста (работы, если не ошибаюсь, Аникушина) – чтобы установить это произведение искусства в якобы организованной «Аллее лауреатов Ленинских премий» (одна из многих шуток Никиты Богословского...)

Откровенное и доходящее до бесстыдства тщеславие было отличительной чертой того поколения «поэтов от сохи и от станка», какое доминировало в русской культуре, начиная с 30-х годов. Мы видели их закат, и нельзя сказать, чтобы он был прекрасен.

Но рядом жила Ахматова, тогда еще недореабилитированная, а где-то в Москве или в Переделкине – недорепрессированный Пастернак. Рядом жили: Красовицкий, Еремин и Уфлянд, Роальд Мандельштам и Леонид Аронзон, Генрих Сапгир и Игорь Холин. Эти имена и сейчас практически почти ничего не говорят широкому читателю, но, похоже, начинает трудно и медленно приподыматься тяжелый занавес, отделявший их от читателя.

Это – учителя Иосифа Бродского, наши старшие братья, проделавшие сложную и неблагодарную работу – «связать песней узловатых дней колена», сквозь «годы безвременщины» протянув руку тому времени, когда поэтическое слово еще хоть что-то значило, когда жизнь поэта текла не параллельно его стихам, но когда голос, жест и жизнь были чем-то единым, неотчужденным, цельным.

Оборванный на полуслове голос Мандельштама как бы зазвучал вновь после двадцатилетнего перерыва, правда, в иных устах и с другими модуляциями. Недописанные стихи Хлебникова внезапно получили новое развитие – правда, обогащаясь реалиями 50-60 годов. Через историческую пропасть были проложены первые, шаткие еще мостки – но, по крайней мере, одиночных, рискованных пешеходов они выдержали.

И мы торопились отправиться туда, в недалекое, но безумно отдаленное от нас прошлое – чтобы вернуться домой потрясенными. Чтобы, расположившись возле убогого родного очага, плести – подобно средневековым паломникам – волшебную ткань повествованья о том «блистающем мире», куда вхож не каждый.

Мы читали вслух забытые стихи в чаду и скандалезе коммуналок. Среди птеродактилической мебели шелестели первые за полстолетия западные художественные журналы. На лекциях по научному атеизму я, держа книгу под столом, делал выписки из сочинений Бердяева и Булгакова, Соловьева и Шпета, чьи издания тогда были еще вполне доступны и баснословно дешевы у букинистов.

19

Мы жили с удвоенным зрением. Мы начинали жить на двух уровнях бытия одновременно – на повседневном и на праздничном, экзотическом. Эта удвоенность видения и сознания (нечто совсем противоположное раздвоенности предшествующих интеллигентов) стала духовным стержнем нового поколения писателей и художников. Девятнадцатилетний Бродский писал все в том же 1959 году:

Нам нравятся складки жира

на шее у нашей мамы,

а также – наша квартира,

которая маловата

для обитателя храма...

Вторая, литературная, «храмовая» реальность казалась нам тогда чем-то гораздо более реальным, чем первая – низменная, болотная, смертная...

Мы открывали большую поэзию – и в ее свете чудовищный послесталинский быт керогазов и примусов, наполненных глицерином телевизионных линз и расшитых болгарским крестом подушечек-думок, индивидуальных стульчаков, десятками развешанных на гвоздях на стене коммунального сортира (их хомутообразный вид заставлял вспомнить о конюшне) – полузабытый ныне быт этот представлялся еще более мизерабельным и уродливым, нежели, вероятно, это было на самом деле.

Выступавший недавно по ленинградскому телевидению экономист Гавриил Попов сравнил нынешнюю ситуацию общественно-политического прозрения с положением человека, который входит в темную комнату, где раньше жил, никогда не зажигая света. Он включает лампу и обнаруживает, что в комнате бардак и развал, чего раньше, естественно, не мог заметить. Это 80-е годы.

Но четверть века назад все выглядело не совсем так. Человек родился и провел первые годы жизни в темной комнате. Он привык к темноте, сжился с непонятными шорохами в углу, с мебелью, которая на ощупь приятна, чуть ли не одушевлена. И вдруг зажигается свет. Кто-то – не сам жилец – включил мощную лампу. Комната населена чудовищами, брызнуло по стене пятно разбегающихся тараканов (это они шуршали по углам). Вместо уютной мебели – груды ящиков и обрезки досок. На подоконнике сидит крыса, не спеша скрываться в нору. Пол покрыт полужидким студенистым слоем – смесь крови, слизи, окурков и еще чего-то – живого, шевелящегося. Это годы 50-е.

Зрелища, какое открылось нам при свете поэзии «серебряного века», лучше было бы не видеть. Принимать жизнь такой, «какая она есть», стало невозможно. Да, открытие мира большой литературы на рубеже 50–60-х годов можно соотнести с тем, что происходит сегодня: «новые» имена старых поэтов на страницах журналов, лавина «свежих» вещей двадцатилетней, а то и полувековой давности, конъюнктурная возня вокруг «горячих тем», журналистский Клондайк. И снова – как тридцать лет назад – первые зарницы гражданской войны в литературе.

20

И все же различия много существенней внешнего сходства. Сейчас «гражданская война в литературе» ведется открыто и широкомасштабно, мощными фронтами. Тогда она носила партизанский характер, причем на первом ее этапе сталинисты не смели открыто высказывать своих претензий и тайных симпатий. Так В.Кочетов, по-партийному опасаясь открыто выступить против децентрализации экономики, намекает в романе «Братья Ершовы» на то, что прямой и целеустремленный главный положительный герой, будучи подлинным наследником славных пролетарских традиций, не в силах мириться с происками высоколобых либералов-конъюнктурщиков, которые в своих корыстных целях разваливают цитадель министерства, подрывают святую и незыблемую власть центра. Герой вынужден уехать на Дальний Восток, где находит единомышленников.

Кочетову, впрочем, удалось избежать утомительного путешествия за правдой через всю страну. Он благополучно обрел эту правду в Москве и завершил посмертным шеститомником свою писательскую карьеру. После 1962 года в подполье пришлось уйти его идейно-эстетическим врагам из «Нового мира». И если раньше там появлялись острые и откровенные статьи, то к середине 60-х годов журнал полностью перешел на систему полунамеков – искушенный читатель вылавливал их с легкостью и не без тайного удовольствия.

Играть в эти игры нам, писателям «ослепленного поколения», к счастью, не пришлось. То ли для участия в полуговорении правды требовался особый талант – не столько литературный, сколько дипломатический, то ли не хватало политической гибкости и эстетической всеядности, то ли просто совестно было, отложив томик Мандельштама, заниматься, по совету старшего товарища «высветлением» грустного стишка о любви – «потому что... ну... вы сами понимаете...» Нет, не требовалось уже сочинять юбилейные «паровозы» – чтобы протащить в журнал сомнительную подборку (сомнительную для редактора, который публично мог заявить, что не понимает крайнего авангардизма в нашей поэзии и поэтому не способен принять стихов М.Дудина, чересчур эстетских, на его вкус). Не требовалось сочинения шинельных од – прошло их время. Требовалось всего-то ничего: встать на цыпочки, приглушить голос, там промолчать, здесь выступить, там снять главу, здесь изменить концовку. При этом можно было оставаться кристально честным и до конца верным своему писательскому долгу. Иными словами, порядочным и даже (иногда!) мыслящим человеком.

Иосиф Бродский читал громоподобно, обрушивая на головы слушателей сокрушительные голосовые волны. Он читал прямо противоположно тому, как читают стихи актеры – обнажая музыкальную, а не смысловую ткань стиха. Он пел, и пение завораживало, раскатывало в лепешку, подчиняло слушателей. Смысл стихов доходил позже – когда их перепечатывали десятки машинок со слепым шрифтом.

21

Голос такой силы не мог быть санкционирован Союзом писателей. Он был реальной угрозой. Слепые и захватанные сотнями пальцев машинописные копии пугали больше, чем стотысячные тиражи. В 60-м году, когда Бродский впервые выступил публично на турнире поэтов, стихи слушали столь же охотно и повсеместно, как сейчас, скажем, рок-музыку ленинградцы – большой зал ДК Горького, где и проходил первый турнир
поэтов [фрагмент текста утрачен. – Публикатор электронной версии.] Многие не попали в зал – толпились у дверей. Выступали известные и малоизвестные авторы. Кого-то встречали прохладно, кому-то хлопали. Общее одобрение стяжал некий малый, который (сам, вероятно, того не ведая) пустил идеологического петуха, завершив оптимистическую зарисовку колхозного утра внезапно:

Орут машины, приосев от груза,

А во дворе петух-пропагандист

Кричит на всю округу: «Ку-куруза!»

На дворе стоял 60-й год, пик кукурузной кампании, и Н.С.Хрущева иначе как «кукурузник» в народе не именовали. Зал живо отреагировал на невольный, скорее всего, политический намек, а перепуганные члены бюро прервали дальнейшие сельскохозяйственные откровения недоумевающего автора. Но это еще не был скандал, хотя как раз приведенные выше строки фигурировали спустя несколько дней на бюро обкома как пример явной идеологической диверсии, послужившей поводом раз и навсегда запретить мероприятия, подобные «пресловутому турниру поэтов» (формулировка подлинная).

Скандалом было появление рыжего веснушчатого юноши, который, прорвавшись к микрофону, от волнения не мог сначала совладать с голосом, мычал что-то нечленораздельное и вдруг взревел, завыл и зал замер. Я почувствовал, не разбирая ни слова, что меня поднимает какая-то мощная волна. Я забыл о том, где и зачем нахожусь. Я слышал чей-то истерический крик: «Уберите, уберите хулигана!» Кричали будто где-то в другом измерении, и все вокруг нереальное: кто-то неистово хлопал, вскочив с места, что-то кричали, у дверей завязалась драка. Но все вокруг казалось ненастоящим. Так впервые посчастливилось мне почувствовать высшую реальность поэзии, ее властное превосходство над повседневной и обыденной жизнью, сиюминутными нуждами, требованиями момента.

До этого я считал поэтом того, кто печатает книги (вернее – кого печатают). Но вот сделалось очевидным, что любая книга стихов есть лишь слабое отражение, более или менее приближенная к оригиналу репродукция живого человеческого голоса. Говорю только о своем восприятии лишь потому, что нахожу нечто похожее у сверстников, переживших, подобно мне, революцию представлений о поэзии и о литературе.

22

Эта революция восприятия заставила нас иначе, чем раньше, относиться к печатному слову, преодолеть его магию, властвующую, к несчастью, до сих пор над сознанием большинства читателей. Подсознательное доверие к любой странице, пропущенной сквозь типографский станок, и столь же инстинктивное пренебрежение к рукописи или к слову звучащему, исключало какую бы то ни было самодеятельность читателя, не говоря уж о писателе. Между читателем и писателем выстраивалась анфилада пропускных камер: составитель, редактор, главный редактор, технический редактор, цензор, наборщик, снова редактор и главный редактор, вновь цензор, печатник, печатник, опять редактор и цензор, брошюровщик, чиновник Госкомиздата, экспедитор, директор книжного магазина или служащий книготорговой базы, продавец книжной лавки. Проходя все эти до сих пор неизбежные этапы, живое человеческое слово все более отчуждается от автора, усредняется и доходит до читателя, утратив, как правило, тот энергетический потенциал, с каким рождалось и заносилось на бумагу.

Я думаю, было бы огромной ошибкой объяснять появление литературного самиздата, его стремительный рост в 60-е годы, его цветение в 70-е и его кризис – в 80-е одними лишь цензурно-политическими причинами.

Трудно поверить, но это правда: многие из нас не стремились печататься, уклонялись от попадания под шестеренки налаженного издательского механизма, предпочитая собственноручные машинописные копии, изобиловавшие опечатками, пропущенными словами, перепутанными абзацами. Но именно репродукционная неряшливость и несовершенство позволяли удержать хотя бы часть той голосовой энергии, действенная сила которой открылась моему поколению на рубеже 50–60-х годов благодаря явлению Иосифа Бродского.

И когда он в своей нобелевской речи говорил о воле и энергии языка, диктующего поэту, что и как говорить, я понял: не будь литературного самиздата как наиболее адекватной формы сохранения звучащего слова, иначе (может быть, куда благополучнее в житейском плане) сложилась бы судьба самого Бродского и десятков ныне пока неизвестных поэтов и прозаиков, но не было бы ни Нобелевской премии 1987 года русскому поэту, ни того небывалого (и скрытого от глаз читателей) расцвета русской поэзии, о которой постоянно говорила Ахматова незадолго до своей смести – хотя, если судить по художественному уровню стихотворных публикаций, последние десятилетия не давали ни малейшего повода для оптимизма.

Ахматова имела в виду подспудно вызревающее движение, которое лишь сейчас только-только начинает заявлять о себе, и не исключено, что в недалеком будущем читателям придется пережить шок открытия – открытия мощной и властной стихии живого русского слова.

В.Кривулин

23

^{ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ}

Интервью с поэтом Михаилом Генделевым

Елена Зелинская: Когда я говорила своим друзьям: «Вы знаете, приехал Генделев», – только самые мои близкие, личные друзья понимали, кого я имею в виду. Для большинства моих знакомых – а это люди, интересующиеся литературой и особенно русской, русскоязычной литературой, – это имя ничего не говорит. А для тех, кто знал вас 10 лет назад, это почти легенда. Вac я видела однажды в компании, мне показали пальцем и сказали: «Смотри, это Генделев». Потом, когда вы уже уехали, мне передали пачку захватанных желтых машинописных листков – она до сих пор у меня хранится – с вашим портретом. Потом пошли другие времена, иные поэты, иные стихи, и все это осталось в нашей юности, в нашем прошлом.

Мне хотелось бы, чтобы все те, кто сейчас читает наш журнал, знали, с кем я разговариваю, чтобы понять смысл нашей беседы. Поэтому расскажите немного о себе, о том, как вы здесь жили 10 лет назад.

Михаил Генделев: Если быть точным – 11, и это все можно было бы назвать «11 лет спустя». До 27 лет я жил в Ленинграде, к моменту моего отъезда из Советского Союза я уже около 7 лет занимался, как представлялось всем нам, профессионально литературой и, уехав из Советского Союза в Израиль, я продолжил свои занятия. Уехал я не просто из Советского Союза, я отдавал себе отчет в том, что я уезжаю из русской литературы, это обстоятельство оказалось одним из самых трудных для меня, это было решение, это был выбор... Я не считаю себя эмигрантским писателем, я считаю, что я – израильский поэт, пишущий по-русски, и, хотя подобного рода позиция и вызывает определенного рода раздражение, тем не менее литература Израиля знает подобного рода примеры, она существует не только на языке иврит, она существует на языке арабском, идиш, русском, польском. С точки зрения феноменологии, подобных примеров в мировой литературе, может быть, и не было, но ведь и государства, построенного по принципу государства Израиль, тоже не было. Неэмигранским поэтом я себя ощущаю потому, что идеологический фактор присутствует (а я не отметаю идеологический фактор в литературе как форме культуры), а более широко, антропологический элемент, а также национальный. Не существует эмигрантских литератур с мотивациями...

В эмигрантской литературе всегда нет метрополии. Метрополия – такова была польская литература в эмиграции. Моя метрополия – это Иерусалим. Я с большим интересом читаю работы моих коллег, с которыми я вместе начинал, но назвать себя, допустим, поэтом ленинградской школы, я бы не смог сегодня ни при каких обстоятельствах. Больше поло вины моей сознательной жизни прошло в Израиле, и это сложная ситуация.

24

Вопросы аудитории, вопросы публикации, вопросы читательские, т.е. отношения «писатель-читатель», на Западе для эмигрантской литературы стоят очень редко, я не сказал бы, что для израильтянина с такими, как у меня, взглядами это вопрос легкий. Все-таки смею сказать, что мои отношения с русской литературой, по самоощущению, не очень простые, то есть где моя аудитория как поэта – я затрудняюсь сказать. Эта странная ситуация литературы с очень суженным количеством читателей... Давая интервью полгода тому назад крупнейшей газете Израиля, на вопрос журналистки: «А что ваша русская аудитория?» – я ей ответил так: «Одна из моих последних работ, поэма, в которой есть описание бури, кончается строками:

Ветер драл, накрутивши на пальцы, пальмы

С них осыпались нетопыри...

Любой израильтянин, особенно отслуживший в армии, знает, что в кронах пальм живут летучие мыши. Мои ленинградские друзья, которые, если и видели пальмы, то в кадках, а летучих мышей – в делириуме (в белой горячке), естественно, при каком-то интересе к моей поэзии, должны счесть это просто за красивый троп, хотя это просто о