Серия «Словарный запас»

ПАМЯТНИК ИНОЙ

Ленинград 1988 г.

СОДЕРЖАНИЕ

1

«Лауреатами Нобелевской премии нынешнего года стали: в области медицины Сусуму Тон-этава (Япония), экономики – Роберт Солоу (США), физики – Карл Александер Мюллер (Швейцария), Йоханнес Беднорц (ФРГ), химии – Дональд Крэм (США), Чарльз Педерсен (США), Жан Мари Лен (Франция), литературы – Иосиф Бродский (США).

Нобелевская премия мира присуждена президенту Коста Рики Оскару Ариасу Санчесу за разработку плана мирного урегулирования в Центральной Америке. Сегодня мы публикуем материал, рассказывающий о президенте Ариасе».

«Литературная газета». 1987. № 47.

3

Константин Кузьминский

ЛАУРЕАТ «ЭРИКИ»

«Эрика» берет четыре копии.

Это – всё, но этого – достаточно!

А.Галич

Даже для «нобеля»...

Один известный француз на вопрос: «Кто самый великий поэт Франции?» – ответил: «Увы, Виктор Гюго».

В отношении Бродского этого не скажешь. Он, действительно, поэт «номер один» в современной российской изящной словесности и является таковым – уже четверть века. Но жернова истории – вертятся медленнее, чем жизнь. Оглянешься – и уже пол столетия позади, а с ним и большая часть отпущенных Богом...

Бродский – поэт. А это дается – от Бога, о чем искренне и наивно заявил он на суде, когда судили его в 1964-м за «паразитический образ жизни», за тунеядство, а по существу – за поэзию. «Вы обучались где-либо писать стихи?» – «Я не думаю, что этому можно «научить». Это... от Бога», – ответствовал поэт трудовым народным заседателям. Как в 20-х столь же наивно и искренне заявил Осип Мандельштам: «Меня нельзя сажать в тюрьму! Я – поэт».

Ибо поэзия – это слово. А «В начале было Слово. И Слово было – Бог» – как сказано в нецитируемой в народных судах Книге. И Слово – не дает лгать. А уж предавать его, продавать – и подавно. Господь – Он просто лишает дара. И все. Остаются -слова.

Иосиф Бродский заявил свое Слово – еще в 19 лет. И его услышали – сначала старшие друзья его: Уфлянд, Рейн, Найман и Бобышев, затем ровесники, а к 1962-му – и классики: Анна

3

Ахматова, Маршак, Чуковский, Сильман, Адмони, Эткинд... Классики, в основном – перевода, и именно эта дорожка была бы уготована поэту (дорога старшего Тарковского, допустим), не вмешайся – Судьба.

Судьба не переводчика, а поэта. «Крамольная» (а точнее – инкриминируемая) фраза Е.Г.Эткинда: «В эти годы многие ведущие поэты вынуждены были уйти в перевод...» – о поэтах 30-х – Пастернаке, Ахматовой, Тарковском, – оказалась мало применимой к поэтам 60-х. Лишь немногие «ушли в перевод» или в детскую литературу, основная же масса – ушла в самиздат. С которого и начинался поэт Иосиф Бродский.

Знакомство – иначе и не назовешь – с января 1958-го, когда обоим нам не было еще и 19-ти (я, впрочем, на месяц постарше) – послужило где-то отправной точкой к сегодняшнему «нобелю». На литобъединении филфака ЛГУ читал стихи Яков Гордин («ушедший» впоследствии в драматургию и перевод). Скандал разыгрался по поводу стихотворения «Конвойный» (1958), кончавшегося строчками:

Он сволочью был,

Но он был – человек,

А я стрелял ему в спину,

– о приговоренном, пытавшемся бежать. Встал с ухоженной и сытой мордой, при медали или ордене на хорошо пошитом пиджаке, представитель газеты «Смена» и долго возмущался: как это? Убил «врага народа», преступника и – сомневается?! И встал – Иосиф Бродский, рыжий и веснушчатый, и заблекотал – страстно и захлебываясь – о гуманизме, о человечности, о «правде поэта». О «правах человека» тогда еще речи не было, в те – уже далекие! – годы. Я подошел к Иосифу на следующий день, встретив его в Александровском саду, и прочел ему своих «Свидетелей», о том, как комсомольцы в вечерней школе равнодушно наблюдали за пьяными хулиганами, избивавшими учительницу на уроке. Он не стал ругать мои «маяковистые» стихи, он просто прочел мне – «Кельнскую яму» Бориса Слуцкого. И – устыдил…

По весне того же года Бродский устроил меня и поэта Леонида Аронзона в экспедицию на Дальний Восток, где в предыдущий год работал сам, потом я его устраивал лаборантом на кафедру

4

кристаллографии ЛГУ – словом, шла обычная жизнь поэтов-геологов, поэтов-лаборантов, поэтов-сторожей, поэтов-рабочих Эрмитажа и Мариинки, «по существу – тоже тунеядцев», как писалось в статье уже обо мне, в январе 1964-го, накануне процесса над Бродским.

Шла обычная жизнь российской «люмпен-интеллигенции», поэтов подворотен и кладбищ, художников барачного (не «барочного»!) Петербурга – работали истопниками, коллекторами в экспедициях, чернорабочими и прочим (Рубцов – в горячем цеху на Кировском, за прописку, Бродский – на Арсенале, Валерий Молот – на ЛМЗ, я – на тарной фабрике и ликероводочном заводе, и т.д. и т.п. – типично, а не исключение!) Дабы – сохранить свободу, по крайней мере – творчества. В 1962-м были приняты в Союз писателей Соснора и Горбовский, потом Кушнер, позднее – перебрались в Москву старшие друзья Бродского (Рейн и Найман) – но уже поздно: «хрущевская оттепель» шла к концу, приближались «брежневские заморозки». И первой их жертвой в Ленинграде – стал поэт-«тунеядец» Иосиф Бродский. Слишком популярным становилось его подпольное творчество, слишком нетерпимо неофициальное существование – выбор.

Человек Бродский выбрал – перевод. «Недоучка», не окончивший и 10-ти классов, – он выучил польский и английский, малость немецкий и, по-моему, чешский, и готов был пойти на «разумный компромисс». В конце 1963 года в издательстве «Иностранная литература» лежал солидный договор с переводчиком Иосифом Бродским, старанием старших классиков пробитый и почти... подписанный. Не состоялось.

За год до того, собранные по всему Ленинграду и у самого Иосифа, выправленные, но не отредактированные (за ленью и равнодушием) автором тексты – были отпечатаны на машинке Борисом Тайгиным (собирателем Николая Рубцова, Глеба Горбовского и многих других, «неофициальных» – издательство «Бе-Та») три экземпляра на машинке «Колибри», переплетены и отправлены в Москву. Не в «библиотеку Ленина», естественно, а – главе московского самиздата Алику Гинзбургу (который слал нам, в свою очередь, москвичей – Сапгира, Холина, Чудакова, Бурича и иже), где и пролежали до суда и ссылки «опального поэта» в 1964-м.

5

И, как признался мне в Техасе сам Алик Гинзбург (не под пистолетом!), тогда же и переправлены за кордон.

Так, в 1965-м, в издательстве «Inter-Language Literary Associates» в Вашингтоне, вышла первая книга поэта Бродского, озаглавленная просто: «Стихотворения и поэмы»...

6

Александр Гинзбург

КОГДА ПУСКАЛИСЬ НА ДЕБЮТ...

В эту зиму – с 59-го на 60-й – я в Ленинград так и не выбрался, а до этого, бывало, раза по три от московских морозов сбегал в питерскую сырость – то к Уфлянду в двухэтажье, то к Горбовскому в узкий пенал, а чаще – в пустеющее жилье Лешки Хвостенко – поближе к Московскому вокзалу, чтоб по первому же сигналу на первом поезде рвануть обратно.

А тут, когда затеялся «Синтаксис» и «вышел» уже его первый – московский – номер, надо было делать ленинградский, а я в Питер – никак.

Дел невпроворот... Машинисток-то тогда у нас не было, только читатели-перепечатчики. Так и назывались они – первочитатели, второчитатели. Даешь им экземпляр, а обратно требуешь два, и тебя уже не касается, где они второй возьмут. Один – мне, остальные – друзьям, да с тем же условием.

Дело было новое, никого за это еще не посадили, хорошо шло. И не так трудно, не роман ведь. Весь номер – десяток пачечек по 2–3 полулистика. Пять стихов поэта – пачечка, десять поэтов – номер. Только суеты много, общения. Но я старался и общаться, сидя за пишущей машинкой – высоченным «Ундервудом», списанным когда-то из канадского посольства и разысканным мною за шкафом у Георгия Дионисовича Костаки.

Стихи Бродского привез в Москву человек совсем московский – Игорь Губерман, известный тогда вовсе не как поэт Игорь Гарик, а как просто Гарик. Просто хороший, просто свой парень из инженерного сословия.

Он приехал из Питера в полном захлебе от своего открытия. Вот! Осип Мандельштам!!! Я даже испугался. А прочитав те десятка полтора стихов, что он привез, стал цепляться к каждому из

7

них, доводя Гарика совсем до белого каления. А надо-то мне было всего – выбрать из них те пять, которые поедут потом гулять по белу свету. Так я понимал суть своего дела.

Когда «Пилигримов» запели, а по рукам пошли большие подборки Бродского, я уже досиживал свои полученные за «Синтаксис» два года. Лишь освободившись в 62-м, я познакомился с поэтом.

А еще через год, незадолго до собственной посадки, он уже представлял меня кому-то: «Мой первый издатель». «Мой» звучало солидно.

Париж

27 октября 1987

7

Ефим Эткинд

Глава третья. ПРАВОСУДИЕ¹

А я опять задумчиво бреду

с допроса на допрос по коридору

в ту дальнюю страну, где больше нет

ни января, ни февраля, ни марта.

И. Бродский. Сонет (1962)

О молодом поэте Иосифе Бродском я слыхал и до шестьдесят третьего года; тон, которым говорили о его стихах даже записные скептики, был неизменно восторженным. Мне ничего на глаза не попадалось. В ту пору Самиздата почти не было. Стихи из уст в уста (а значит, иногда из рук в руки) передавались, но только политические. Пожалуй, наибольшей известностью пользовались тогда твердые и нарочно корявые строки Бориса Слуцкого; от имени поколения он подводил поэтические итоги едва миновавшей сталинской ночи:

...Все спали. Только дворники

Неистово мели,

Как будто рвали корни и

Скребли из-под земли,

Как будто выдирали

из пересохшей почвы

Его приказов – окрик,

Его декретов – почерк,

Следы трехдневной смерти

И старые следы

Тридцатилетней власти

Величья и беды.

Бродский политическим поэтом не был, его стихи не переписывали и друг другу на передавали. Однажды мне принесли не сколько страничек, и то, что я прочел, меня сразу поразило: долго я не мог отделаться от безнадежно монотонных, гнетущих и все же чарующе музыкальных строк:

9

Был черный небосвод светлей тех ног,

и слиться о темнотою он не мог.

В тот вечер возле нашего огня

увидели мы черного коня...

Он черен был, не чувствовал теней.

Так черен, что не делался темней.

Так черен, как полуночная мгла.

Так черен, как внутри себя игла.

Так черен, как деревья впереди.

Как место между ребрами в груди.

Как ямка под землею, где зерно.

Я думаю: внутри у нас черно.

Но все-таки чернел он на глазах!

Была всего лишь полночь на часах.

Он к нам не приближался ни на шаг.

В паху его царил бездонный мрак.

Спина его была уж не видна.

Не оставалось светлого пятна.

Глаза его белели, как щелчок.

Еще страшнее был его зрачок.

Как будто был он чей-то негатив...

Не удивительно ли, что эти страшные стихи о смерти создал двадцатилетний юноша? Что он, совсем еще мальчик, так владел словом, ритмом, поэтическим образом? Что в его воображении рождались небывало парадоксальные сравнения и метафоры? «Так черен, как внутри себя игла», «Глаза его белели, как щелчок»... Какой поэт! К тому же, почти от всех, известных мне, он отличался современностью своей эстетики: то, что писал он, было – после Цветаевой, после Маяковского, после Хлебникова, а главное, – после Мандельштама. Он решал новые задачи, которые ставил себе сам и которые ставило время. Вскоре я узнал другие его стихи, ничуть не веселее тех, о черном коне:

10

Смерть – это все машины,

это тюрьма и сад.

Смерть – это все мужчины,

галстуки их висят...

Смерть – это наши силы,

наши труды и пот.

Смерть – это наши жилы,

наша душа и плоть.

Мы больше на холм не выйдем.

В наших домах огни.

Это не мы их не видим –

нас не видят они.

Про такие стихи нельзя сказать, что они, как многие стихи молодых поэтов, насквозь литературны, или, напротив, вне всякой традиции: в них с неправдоподобной зрелостью соединились жизнь, опыт собственных переживаний и раздумий – с утонченнейшей, предельно концентрированной литературностью, с органически усвоенной прежней поэзией. Стихотворение, посвященное Анне Ахматовой, обнаруживало с особой силой связь мгновенного с вечным, классического с вызывающе современным, напевного с разговорным:

...Я не видел, не увижу ваших слез,

не услышу я шуршания колес,

уносящих Вас к заливу, к деревам,

по отечеству без памятника Вам.

В теплой комнате, как помнится, без книг,

без поклонников, но там Вы не для них,

опирая на ладонь свою висок,

Вы напишете о нас наискосок.

Вы промолвите тогда: «О, мой Господь!

Этот воздух загустевший только плоть

дум, оставивших признание свое,

а не новое творение Твое!»

11

Когда старый Гюго услышал стихи Бодлера, он произнес: «Это новый трепет!» В ритмах, метафорах, звуках Бродского был новый трепет, верный признак подлинного поэта – лучше не скажешь. Это услышала и Анна Ахматова: строку «Вы напишете о нас наискосок» она поставила эпиграфом к стихотворению «Последняя роза» (1962). Мало кого она удостаивала такой чести – в лирике последних лет она брала эпиграфы только у Горация, Пушкина, Ин.Анненокого, Блока, Цветаевой, Бодлера. Да и стихотворение ее полно глубокого смысла, связанного с эпиграфом:

Господи! ты видишь, я устала

Воскресать, и умирать, и жить.

Все возьми, но этой розы алой

Дай мне свежесть снова ощутить.

(Той же теме – судьбе молодых поэтов начала шестидесятых годов – теме, подсказанной строкой Бродского, посвящено четверостишие того же 1962-го года:

О своем я уже не заплачу,

Но не видеть бы мне на земле

Золотое клеймо неудачи

На еще безмятежном челе.

Увы, этой надежде не суждено было сбыться: безмятежное чело так скоро отуманилось горечью, мукой, отчаянием! На нем появилось «золотой клеймо неудачи», проклятия).

Так – в ахматовском эпиграфе – впервые появилось на страницах большой печати имя: «Иосиф Бродский» – в январской книжке «Нового мира» 1963 года, как бы поставленное Ахматовой в один ряд с именами поэтов, ее избранников. А несколько месяцев спустя оно появилось снова, на этот раз в газете «Вечерний Ленинград» от 29 ноября того же 1963 года. То была статья, озаглавленная «Окололитературный трутень» и начинавшаяся так:

«Несколько лет назад в ленинградских окололитературных кругах появился молодой человек, который называл себя поэтом. На нем были вельветовые брюки, в руках – всегда один и тот же набитый бумагами портфель. Зимой он разгуливал без шапки, и снег припорашивал его рыжую шевелюру.

Друзья называли его просто – «Ося». Но в других кругах он

12

именовался полным именем – «Иосиф Бродский».

Статья, подписанная Лернером, Ионовым и Медведевым, изображала Бродского невеждой, бездельником, тунеядцем, который настойчиво уклоняется от общественно-полезной деятельности, проводит вечера в ресторанах в обществе распущенных длинноволосых девиц и юнцов и сочиняет пессимистические вирши о смерти или порнографические куплеты. Бродский общается с иностранцами и подонками, однажды пытался украсть... самолет и на нем улететь за границу, паразитирует за счет престарелых родителей. «Таким, как Бродский, – с негодованием восклицали авторы статьи, – не место в Ленинграде».

Статья была грозной. Не слишком грамотная и недостоверная (например, авторы цитировали стихи, написанные вовсе не Бродским), она явно исходила из кругов, близких Большому дому, и содержала обвинения не только, так сказать, бытовые, но и политические: за попытку украсть самолет и бежать из Советского Союза рыжеволосого Осю следовало, собственно говоря, немедленно арестовать.

К тому времени я уже был с ним знаком. Бродский ошеломил меня нескончаемым потоком стихотворений и поэм, которые он читал самозабвенно, зажмурясь, – с таким оглушительным картавым пением, что звенели стекла; его манера исполнять казалась необычной, как его стихи; в ней чувствовалась бешеная динамичность, однозвучие редко перебивалось подъемом или понижением голоса, а паузы между строфами отмечались повышенной стремительностью. В этом было нечто символическое: в конце строфы, там, где всякий другой остановился бы, Бродский ускорял темп, и возникало впечатление перебоя, достигнутое средствами прямо противоположными обычным. И так не только в чтении – во всем.

Иосиф Бродский выступил в устном альманахе «Впервые на русском языке», к тому времени уже несколько лет выходившем под моим руководством в доме писателя имени Маяковского. Каждый номер альманаха был многолюдным вечером, собиравшим сотни слушателей, среди которых преобладала литературная молодежь – перед этой аудиторией выступали переводчики разных поколений, от маститых до начинающих, с демонстрацией последних, еще не опубликованных, работ. Публика была талантливая, жадная до поэтических открытий. Выступление Бродского перед набитым залом

13

не походило ни на какие другие: его словесно-музыкальный фанатизм действовал магнетически; он читал стихи польского поэта Константы Ильдефонса Галчинского:

Завороженные дрожки,

Завороженный возница,

Завороженный конь...

и зал тоже сидел – завороженный, хотя поначалу невнятные нагромождения картавых «р» могли даже показаться смешными.

Я уже знал, что Бродский – не просто поэт выдающегося дарования, но и человек незаурядной трудоспособности: чтобы переводить Галчинского, он изучил польский, а чтобы читать в подлиннике и переводить Джона Донна и других любимых им поэтов метафизической школы – английский. Его Джон Донн по-русски феноменален; он одновременно старинный и современный, и этим совмещением противоположностей похож на Бродского:

Узри в блохе, что мирно льнет к стене,

В сколь малом ты отказываешь мне.

Кровь поровну пила она из нас:

Твоя с моей в ней смешаны сейчас.

Но этого ведь мы не назовем

Грехом, потерей девственности, злом.

Блоха, от крови смешанной пьяна,

Пред вечным сном насытилась сполна;

Достигла больше нашего она...

И вот этого человека, этого фанатика слова и пролагателя новых путей, называют паразитом и тунеядцем? Такие обвинения могли повлечь за собой опаснейшие последствия: совсем недавно, 4 мая 1961 года, был принят указ Верховного Совета СССР о борьбе с тунеядцами и выселении их из больших городов («Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно полезной работы и ведущими антиобщественный, паразитический образ жизни»), а несколько месяцев назад, 10 марта 1963 года, указ был подтвержден и развит пленумом Верховного суда. Закон был сам по себе необходим: число бездельников, живших воровством или спекуляцией разного рода, стало пугающим. В указе говорилось о множестве жителей больших городов, которые состоят на работе для виду, для отвода глаз, а на самом деле занимаются темными ма-

14

хинациями: «Паразитический образ жизни этих лиц как правило сопровождается пьянством, моральной распущенностью и нарушением правил социалистического общежития, что имеет отрицательное влияние на других членов общества». Все это было нужно и более чем правильно. Но – но закон о тунеядцах имел заднюю мысль. Любого инакомыслящего можно было сперва прогнать с работы, а немного позднее, придравшись к тому, что он нигде не работает, выслать в тундру – как тунеядца. Бродскому грозила высылка; политических стихов он не писал, но все, что он делал, писал, думал, было – «инако». Можно ли это простить?

Я бросился на защиту Бродского. В Союзе писателей творчеством «молодых» занималась специальная комиссия, во главе ее стоял Даниил Гранин; я был членом этой комиссии, и в качестве такового обратился к ее председателю. «Мы вмешиваться не будем» – отрезал Гранин. Как не будем? Разве это не прямая наша обязанность? На наших глазах происходит расправа с молодым писателем, – кому же его защитить, если не нам? Доводов Гранин не приводил; он отвергал возможность, а значит и необходимость помочь. Несколько дней спустя в секретариате Ленинградского Союза писателей выступал с докладом автор статьи «Вечернего Ленинграда» Лернер. Почему его допустили? Позднее я узнал, что он показал тогдашнему руководителю ленинградской писательской организации поэту Александру Прокофьеву какое-то удостоверение «из органов» и нагнал на старика панический страх (а бумажка-то была, говорят, фальшивая). Поглядев на удостоверение с печатью Большого дома, Прокофьев стал в позицию «чего изволите?» и уступил – без попыток сопротивления. 13 декабря Лернер явился в Союз и произнес перед испуганными секретарями грозную речь; он дал понять, что этот мальчишка Иосиф Бродский – вредный элемент, что вокруг него собираются наркоманы, алкоголики, стиляги, хиппи, фарцовщики, что он общается с американцами-туристами и, наверное, спекулирует валютой и наркотиками, что он настроен антисоветски и многократно обнаружил это в разговорах (подслушанных) и письмах (перехваченных), что он активный сионист, что он... что он... Все это были плоды злого воображения Лернера, который сводил с Бродским какие-то личные счеты. Заме-

15

чу в скобках, что Лернер – фигура характерная в своем роде: до 1954 года он был капитаном войск МВД, позднее стал дружинником и с повязкой «член народной дружины» патрулировал район Европейской гостиницы; мошенник и авантюрист, шантажом вымогавший большие суммы у фарцовщиков, он, без всякого сомнения, и после своей официальной отставки был связан с Большим домом, но едва ли открыто: документ, которым он размахивал, был скорее всего поддельным. Таких прохвостов органы не слишком ценят: они используют их услуги, даже позволяют проявить инициативу, но потом выбрасывают вон. Так было и с Лернером. Государственная безопасность его руками и его языком организовала «общественное негодование» вокруг тунеядца Бродского, суд над ним, прессу, все необходимые в данном случае интриги, а потом отделалась от него. Гораздо позднее, десять лет спустя, в мае 1973 года, Лернера арестовали и судили – именно как мошенника крупного масштаба (а еще надо было как клеветника), и он был приговорен к шести годам лагерей; но это – позднее. Тогда, в декабре 1963 года, Лернер оказался победителем: секретариат Союза писателей вполне единодушно вынес решение предать Иосифа Бродского суду как тунеядца. В составе секретариата были не малограмотные чиновники, не безответственные, выжившие из ума пенсионеры, а писатели: поэты Александр Прокофьев и Николай Браун, прозаики Петр Капица и Даниил Гранин, критики, драматурги... И вот писатели приняли беспрецедентно постыдное решение: по требованию какого-то проходимца, за спиной которого маячила тень «органов», предать молодого поэта суду. Для меня поведение писателей, секретарей Союза, было симптомом не только зловещим, но и куда более страшным, нежели самоуправство «органов», произвол дружинников, преступная глупость обкома.

Бродского арестовали. «Была очень холодная ночь... Я шел по улице, меня окружили трое. Они спросили, как моя фамилия, и я, как идиот, ответил, что я «тот самый». Они предложили мне пройти кое-куда с ними, им надо поговорить. Я отказался – я собирался зайти к приятелю. Началась потасовка... Они подогнали машину и скрутили мне руки за спину...»

Мы узнали, что Бродский в тюрьме «Кресты» и пытались поднять на его защиту общественные силы, пытались добраться до высокопоставленных чиновников: в Союзе писателей, в прокуратуре, в мини-

16

стерстве. Но было уже поздно: Бродский сидел за решеткой; или, пожалуй, – рано: а вдруг суд его оправдает? Возможно ли, что бы советский народный суд, не имея весомых улик, вынес обвинительный приговор? Раз человека арестовали, значит «что-то есть». Этот привычный довод – «что-то, наверно, есть, если...» – позволил многим в течение десятилетий сохранять иллюзию чистой совести при полном и успокоительном бездействии.

Некоторые благожелатели – прежде всего поэтесса Наталия Грудинина, отличающаяся неукротимым общественным темпераментом и чувством высокой ответственности, – метались в поисках выхода, в попытках мобилизовать писателей, адвокатов, журналистов. В один из таких дней, когда положение казалось безнадежным, я написал в Москву давнему другу, Фриде Абрамовне Вигдоровой, подробно излагая ей всю историю травли и взывая к ее активности. Впрочем, в ее активности можно было не сомневаться – она очертя голову бросалась во все дела, где была попрана справедливость и где можно было надеяться ее восстановить. У Ф.Вигдоровой были сильные союзники и многочисленные связи: долгие года она сотрудничала в «Литературной газете», «Комсомольской правде» и «Правде», где публиковала очерки и статьи по проблемам нравственного воспитания. Ее помощь была неоценимой. Она не заставила просить себя дважды. С того дня как она узнала обстоятельства дела Бродского, это дело стало содержанием ее жизни; точнее – ее последних полутора лет.

У меня сохранилось одно из писем Вигдоровой о начале ее борьбы за Бродского; оно датировано 17-м декабря – четыре дня после решения ленинградского секретариата предать Бродского суду. Здесь упоминаются: В.С.Толстиков – это первый секретарь Ленинградского обкома партии, фактический в ту пору хозяин Ленинграда; Виктор Ефимович Ардов – писатель-сатирик, близкий друг А.А.Ахматовой, которая обратилась к нему с просьбой помочь; Алексей Александрович Сурков – поэт, тогдашний секретарь Союза писателей СССР; Давид Яковлевич Дар – ленинградский про заик, который был активнейшим участником нашей борьбы и тоже, одновременно со мной, написал Ф.Вигдоровой о деле Бродского; вот письмо Ф.Вигдоровой:

«...Нынче мы с Ардовым разговаривали с Шостаковичем.

Он – депутат Ленинграда в Верховном Совете. Обращение к нему – естественно.

17

Разговор был очень хороший. Он сказал, что отыщет на сессии Василия Сергеевича Толстикова и поговорит с ним. Василий Сергеевич уже в курсе дела, с ним вчера разговаривал Ардов.

21-го Шостакович будет в Ленинграде. Если до того времени ничего не изменится, отыщите его непременно и скажите, что все по-прежнему худо. Но я очень хочу надеяться, что нынче произошел какой-то перелом в этом гнус ном деле.

Кроме того, мы вчера послали все материалы Суркову, и сегодня он звонил Анне Андреевне и сказал, что будет разговаривать с руководством Вашего Союза. Это ведь тоже невредно, правда?

Я не пишу Дару. Мое письмо Вам – одновременно ответ ему. Коли не трудно, передайте Давиду Яковлевичу все, о чем я пишу Вам.

17 декабря 1963 г., Москва».

Это было началом борьбы – как видим, с первых же дней достаточно энергичной. Ф.Вигдорова действовала неутомимо: ее усилиями оказались вовлечены в ряды защитников три лауреата Ленинской премии – Д.Д.Шостакович, С.Я.Маршак и К.И.Чуковский, поэты, музыканты, ученые. В то время все это было внове: Самиздата еще не существовало, опыта коллективной борьбы тоже; все это появилось позднее, родившись во время дела Бродского.

А Иосиф Бродский сидел в тюрьме. Шостакович разговаривал с Толстиковым, а Сурков с Прокофьевым; в обкоме, КГБ и народ ном суде накапливались письма, телеграммы от Маршака, Чуковского, Ахматовой, Вигдоровой, многих других. Уже и Даниил Гранин понял ошибочность своей первоначальной позиции и послал телеграмму генеральному прокурору СССР, в которой выражал свое возмущение беззаконными действиями ленинградских властей.

А Бродский сидел в тюрьме «Кресты», и все шло своим чередом, как того хотел проходимец Лернер.

Незадолго до суда Ф.Вигдорова приехала в Ленинград. Группа писателей собралась на квартире известного романиста Юрия Павловича Германа – обсуждались всевозможные (или невозможные?) действия. Сам Юрий Герман, человек степенный, склонный к миролюбии-

18

вым решениям и вполне лояльный, – бушевал: это «дело» представлялось ему нелепым, гротескным, фантастическим; он звонил в управление милиции, в которой у него были давние связи, рассылал письма, уговаривал бюрократов и, будучи по натуре оптимистом, верил в торжество добра.

А Бродский сидел в «Крестах» и ждал. Параллельные линии не пересекались.

За несколько дней до процесса я отправился к председателю Ленинградского городского суда. Он принял меня, одного из руководителей секции переводчиков и члена комиссии по работе с молодыми писателями, с официально-равнодушной вежливостью. Я пытался разъяснить ему, что человека, который пишет и переводит стихи, нельзя считать тунеядцем лишь по той единственной причине, что он не состоит членом Союза писателей. Председатель суда слушал внимательно, молча кивал головой, а потом дал мне понять, что тунеядство – обвинение скорее формальное и что против Бродского есть другой материал.

– Какой? Политикой он не интересовался никогда. Он поэт метафизический, его волнуют вопросы бытия, вопросы жизни и смерти, вечности и бесконечности. На такого человека – какой может быть у вас материал?

Он полистал дело и, вынув какой-то лист, пододвинул его мне. Я увидел не вполне пристойную и очень злую эпиграмму на Александра Прокофьева.

– И много у вас такого материала? – спросил я.

Судья рассердился:

– Не понимаю вашего иронического тона.

– Эту эпиграмму я знаю давно. Ее сочинил другой автор, к Бродскому она отношения не имеет (Это была эпиграмма Дудина).

– У нас другие данные, – строго сказал судья и не выразил охоты продолжать разговор.

Слушание дела было назначено на 16 февраля. Подойдя к зданию районного суда на улице Восстания, мы увидели толпу перед входом, ожидавшую, когда доставят обвиняемого. Мы поднялись наверх, в заплеванный, темный коридор, – в это время конвоиры провели мимо нас отощавшего Бродского; он посмотрел в нашу сторону и едва заметно улыбнулся. Через несколько минут нас – Ф.Вигдорову, писателя И.Меттера, меня и родителей пре-

19

ступника – впустили в зал. Молодежь продолжала толпиться и шуметь, – милиционеры загородили лестницу под предлогом, что в зале мало места. Заседание шло под гул голосов, было плохо слышно, толпу время от времени безуспешно пытались унять. Ф.Вигдорова сидела с блокнотом и, начав записывать, сразу навлекла на себя гнев судьи Савельевой, женщины лет сорока, угрюмой и похожей не столько на судью, сколько на дворничиху, озлобленную ночными скандалами пьянчуг. Справа и слева от нее скучали заседатели, не очень понимавшие, что происходит: они с недоумением посматривали на дверь, за которой шумела молодежь.

Вот первое заседание, в записи Ф.Вигдоровой.

Первый суд

ул. Восстания, 36, судья Савельева

13.02.1964

Судья: Чем вы занимаетесь?

Бродский: Пишу стихи. Перевожу. Я полагаю...

Судья: Никаких «я полагаю». Стойте как следует! Не прислоняйтесь к стенам! Смотрите на суд! Отвечайте суду как следует! (мне): Сейчас же прекратите записывать, а то выведу из зала! (Бродскому): У вас есть постоянная работа?

Бродский: Я думал, что это постоянная работа.

Судья: Отвечайте точно!

Бродский: Я писал стихи! Я думал, что они будут напечатаны. Я полагаю...

Судья: Нас не интересует «я полагаю». Отвечайте – почему вы не работали?

Бродский: Я работал. Я писал стихи.

Судья: Нас это не интересует. Нас интересует, с каким учреждением вы были связаны?

Бродский: У меня были договоры с издательствами.

Судья: Так и отвечайте. У вас договоров достаточно, чтобы прокормиться? Перечислите: какие, от какого числа, на какую сумму?

20

Бродский: Точно не помню, все договоры у моего адвоката.

Судья: Я спрашиваю вас.

Бродский: В Москве вышли две книги с моими переводами (перечисляет).

Судья: Ваш трудовой стаж?

Бродский: Примерно...

Судья: Нас не интересует «примерно»!

Бродский: 5 лет.

Судья: Где вы работали?

Бродский: На заводе, в геологических партиях...

Судья: Сколько лет вы работали на заводе?

Бродский: Год.

Судья: Кем?

Бродский: Фрезеровщиком.

Судья: А вообще какая ваша специальность?

Бродский: Поэт, поэт-переводчик.

Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?

Бродский: Никто. (без вызова): А кто причислил меня к роду человеческому?

Судья: А вы учились этому?

Бродский: Чему?

Судья: Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят... где учат...

Бродский: Я не думал... я не думал, что это дается образованием.

Судья: А чем же?

Бродский: Я думаю, это... (растерянно) от Бога.

Судья: У вас есть ходатайства к суду?

Бродский: Я хотел бы знать – за что меня арестовали?

Судья: Это вопрос, а не ходатайство.

Бродский: Тогда у меня ходатайств нет.

Судья: Есть вопросы у защиты?

Адвокат: Есть. Гражданин Бродский, ваш заработок вы вносите в семью?

Бродский: Да.

Адвокат: Ваши родители тоже зарабатывают?

Бродский: Они пенсионеры.

Адвокат: Вы живете одной семьей?

21

Бродский: Да.

Адвокат: Следовательно, ваши средства вносились в семейный бюджет?

Судья: Вы не задаете вопросы, а обобщаете. Вы помогаете ему отвечать. Не обобщайте, а спрашивайте.

Адвокат: Вы находитесь на учете в психиатрическом диспансере?

Бродский: Да.

Адвокат: Проходили ли вы стационарное лечение?

Бродский: Да, с конца декабря 1963 г. по 5-е января этого года в больнице им.Кащенко в Москве.

Адвокат: Не считаете ли вы, что ваша болезнь мешала вам подолгу работать на одном месте?

Бродский: Может быть, наверно. Впрочем, не знаю. Нет, не знаю.

Адвокат: Вы переводили стихи для сборника кубинских поэтов?

Бродский: Да.

Адвокат: Вы переводили испанские романсеро?

Бродский: Да.

Адвокат: Вы были связаны с переводческой секцией Союза писателей?

Бродский: Да.

Адвокат: Прошу суд приобщить к делу характеристику бюро секции переводчиков... Список опубликованных стихотворений... Копии договоров... Телеграмму: «Просим ускорить подписание договора» (перечисляет). И я прошу направить гр. Бродского на медицинское освидетельствование о состоянии здоровья и о том, препятствовало ли оно регулярной работе. Кроме того, я прошу немедленно освободить гр.Бродского из-под стражи. Считаю, что он не совершил никаких преступлений и что его содержание под стражей незаконно. Он имеет постоянное место жительства и в любое время может явиться по вызову суда.

Суд удаляется на совещание, потом выходит и читает постановление: направить на судебно-медицинскую экспертизу, перед которой поставить вопрос: страдает ли Бродский каким-нибудь психическим заболеванием и препятствует ли это заболевание Бродского направлению в отдаленные местности для принудительного труда. Учитывая, что из истории болезни видно, что Бродский уклоняется от госпитализации, предложить отделению милиции

22

№ 18 доставить его для прохождения судебно-медицинской экспертизы.

Судья: Есть у вас вопросы?

Бродский: У меня просьба: дать мне в камеру бумагу и перо.

Судья: Это вы просите у начальника милиции.

Бродский: Я просил, он отказал. Я прошу бумагу и перо.

Судья (смягчаясь): Хорошо, я передам.

Бродский: Спасибо.

Когда мы вышли из зала суда, то увидели в коридорах и на лестнице огромное количество людей, особенно молодежи.

Судья: Сколько народу! Я не думала, что соберется столько народу!

Из толпы: Не каждый день судят поэта!

Судья: А нам все равно – поэт или не поэт!

По ходатайству защитницы З.Н.Топоровой, судья Савельева должна была освободить Бродского из-под стражи, чтобы он на другой день сам пошел в указанную психиатрическую больницу на экспертизу, но Савельева оставила его под арестом, так что в больницу он был отправлен под конвоем.

Так прошел первый суд. Пусть читатель не удивляется ходатайству адвоката, – в то время мы ничего еще не знали о специальных психиатрических больницах-тюрьмах (СПБ), в которые заключают инакомыслящих; известно о них стало годом позднее, когда признали сумасшедшим видного военного теоретика и боевого генерала П.Г.Григоренко. Еще в 1963 году защита полагала, что, доказав нездоровье Бродского, она освободит его от «направления в отдаленные местности». Конвоиры сопроводили Бродского в психиатрическую лечебницу. Там он пробыл недели три, подвергаясь трудным испытаниям; за эти недели он не тронулся в уме, доказав особую устойчивость своей психики. Любители поэзии даже извлекали из этого эпизода его биографии профит – ему мы обязаны возникшей позднее поэмой «Горбунов и Горчаков». Так или иначе, эксперты-медики в те далекие идиллические времена в сумасшедший дом Бродского не засадили (был бы он и посейчас там!), а написали в сво

23

ем заключении, что он трудоспособен и что к нему можно применять административные меры...

24

ВТОРОЙ СУД

Фонтанка, 23, зал Клуба строителей.

13 марта 1964 г.

(Запись Ф.Вигдоровой, комментарии Е.Эткинда)

Идущих на суд встречает объявление: «Суд над тунеядцем Бродским». Большой зал клуба строителей полон народу.

Публику составили привезенные специально

на грузовиках сезонные рабочие –

они улюлюкали, громко аплодировали

обвинителям и бросали ядовитые реплики защитникам.

Было и несколько писателей – имена их называть не буду.

– Встать, суд идет!

Судья Савельева спрашивает у Бродского, какие у него есть ходатайства к суду. Выясняется, что ни перед первым судом, ни сейчас он не был ознакомлен с делом. Судья объявляет перерыв. Бродского уводят для того, чтобы он смог ознакомиться с делом. Через некоторое время его приводят, и он говорит, что стихи на страницах (перечисляет) – ему не принадлежат.

Кроме того, он просит не приобщать к делу дневник, который он вел в 1956 году, т.е. когда ему было 16 лет. Адвокат присоединяется к этой просьбе.

Судья: В части так называемых его стихов – учтем, а в части личной тетради – изымать ее нет надобности. Гражданин, с 1956 г. вы переменили 13 мест работы. Вы работали на заводе год, а потом полгода не работали (Перечисляет места работы и следовавшие за ними перерывы). Объясните суду, почему вы в перерывах не работали и вели паразитический образ жизни?

Бродский: Я в перерывах работал. Я занимался тем, чем занимаюсь и сейчас: я писал стихи.

Судья: Значит, вы писали свои так называемые стихи? А что полезного в том, что вы часто меняли места работы?

Бродский: Я начал работать в 15 лет. Мне все было интересно. Я менял работу, потому что хотел как можно больше знать

25

о жизни, о людях.

Судья: А что вы сделали полезного для Родины?

И.Б.: Я писал стихи. Это моя работа. Я убежден... Я верю, что то, что я написал, сослужит людям, и не только сейчас, но и будущим поколениям.

Голос из публики: Подумаешь! Воображаем!

Другой голос: Он поэт! Он должен так думать.

Судья: Значит, вы думаете, что ваши так называемые стихи приносят пользу людям?

И.Б.: А почему вы говорите про стихи «так называемые»?

Судья: Мы называем ваши стихи «так называемыми», потому что иного понятия у нас о них нет.

Сорокин (общественный обвинитель): Вы говорите про будущие поколения. Вы что, считаете, что вас сейчас не понимают?

И.Б.: Я этого не сказал. Просто мои стихи еще не опубликованы, и люди их не знают. Сорокин: Вы считаете, что если бы их знали, то признали бы?

И.Б.: Да.

Сорокин: Вы говорите, что у вас любознательность сильно развита. Почему же вы не захотели служить в Советской армии?

И. Б.: Я не буду отвечать на такие вопросы.

Судья: Отвечайте.

И.Б.: Я был освобожден от военной службы. Не «не захотел», а был освобожден. Это разные вещи. Меня освобождали дважды. В первый раз потому, что болел отец, во второй раз – из-за моей болезни.

Сорокин: Можно ли жить на те суммы, что вы зарабатываете?

И.Б.: Можно. Находясь в тюрьме, я каждый день расписывался, что на меня израсходовано в день 40 копеек. А я зарабатывал больше, чем по 40 копеек в день.

Сорокин: Но надо одеваться, обуваться.

И.Б.: У меня один костюм. Старый, но уж какой есть. И другого мне не надо.

Адвокат: Оценивали ли ваши стихи специалисты?

И.Б.: Да. Чуковский и Маршак очень хорошо говорили о моих переводах, лучше, чем я заслуживаю.

Адвокат: Была ли у вас связь с секцией переводов СП?

И.Б.: Да. Я выступал в Альманахе, который называется «Впервые на русском языке» и читал переводы с польского.

26

Судья (защитнице): Вы должны спрашивать его о полезной работе, а вы спрашиваете о выступлениях.

Адвокат: Его переводы и есть его полезная работа.

Судья: Лучше, Бродский, объясните суду, почему вы в перерывах между работами не трудились?

И.Б.: Я работал. Я писал стихи.

Судья: Но это же не мешало вам трудиться?

И.Б.: А я трудился. Я писал стихи.

Судья: Но ведь есть же люди, которые, работая на заводе, пишут стихи. Что вам мешало так поступать?

И.Б.: Но ведь люди же не похожи друг на друга. Даже цветом волос, выражением лица.

Судья: Это не ваше открытие. Это всем известно. Вы лучше объясните, как расценивать ваше участие в нашем великом поступательном движении к коммунизму?

И.Б.: Строительство коммунизма – это не только стояние у станка и пахота земли. Это и интеллигентный труд, который...

Судья: Оставьте высокие фразы. Лучше ответьте, как вы думаете строить свою трудовую деятельность на будущее?

И.Б.: Я хотел писать стихи и переводить. Но если это противоречит каким-то общепринятым нормам, я поступлю на постоянную работу и буду все равно писать стихи.

Заседатель Тяглый: У нас каждый человек трудится, как же вы бездельничали столько времени?

И.Б.: Вы не считаете трудом мой труд. Я писал стихи, я считаю это трудом.

Судья: Вы сделали для себя вывод из выступлений печати?

И.Б.: Статья Лернера была лживая. Вот единственный вывод, который я сделал.

Судья: Значит, вы других выводов не сделали?

И.Б.: Не сделал. Я не считаю себя человеком, ведущим паразитический образ жизни.

Адвокат: Вы сказали, что статья «Окололитературный трутень» неверна. Чем?

И.Б.: Там только имя и фамилия верны. Даже возраст неверный. Даже стихи не мои. Там моими друзьями названы лица, которых я едва знаю или не знаю совсем. Как же я могу считать статью верной и делать из нее выводы?

27

Адвокат: Вы считаете свой труд полезным. Смогут ли это подтвердить вызванные мной специалисты?

Судья (иронически): Вы только для этого и вызвали свидетелей.

Сорокин: Как вы могли самостоятельно, не используя чужой труд, сделать перевод с сербского?

И.Б.: Вы задаете вопрос невежественно. Договор иногда предполагает подстрочник. Польский я знаю. Сербский знаю меньше, но это родственные языки, и с помощью подстрочника я смог сделать свой перевод.

Судья: Свидетельница Грудинина!

Грудинина: Я руковожу работой начинающих поэтов более 11 лет. В течение 7 лет была членом комиссии по работе с молодыми авторами. Сейчас руковожу поэтами-старшеклассниками во Дворце Пионеров и кружком молодых литераторов завода «Светлана». По просьбе издательств составляла и редактировала 4 коллективных сборника молодых поэтов, куда вошло более 20 новых имен. Таким образом, знаю работу почти всех молодых поэтов города.

Работа Бродского как начинающего поэта известна мне по его стихам 1959–60 гг. Это были еще не совершенные стихи, но с яркими находками и образами. Я не включила их в сборники, однако считала автора способным.

До осени 1963 г. с Бродским лично не встречалась. После опубликования статьи «Окололитературный трутень» в «Вечернем Ленинграде» я вызвала к себе Бродского для разговора, так как молодежь осаждала меня просьбами вмещаться в дело оклеветанного человека. Бродский на мой вопрос, чем он занимается сейчас, ответил, что изучает языки и работает над переводами около полутора лет. Я взяла у него рукописи для ознакомления.

Как профессиональный поэт и литературовед по образованию, я утверждаю, что переводы Бродского сделаны на высоком профессиональном уровне. Бродский обладает специфическим, не часто встречающимся талантом художественного перевода стихов. Он представил мне работы на 368 стихотворных строк, кроме того, я прочла 120 строк его

28

переводных стихов, напечатанных в московских изданиях. По личному опыту художественного перевода, я знаю, что такой объем работы требует от автора не менее полугода уплотненного рабочего времени, не считая хлопот по изданию стихов и консультаций специалистов. Время, нужное для таких хлопот, учету, как известно, не поддается.

Если расценить даже по наинизшим издательским расценкам те переводы, которые я видела собственными глазами, то у Бродского уже наработано 350 руб. новыми деньгами, и вопрос лишь в том, когда будет напечатано полностью все сделанное.

Кроме договоров на переводы, Бродский представил мне договоры на работы на радио и телевидении, работа по которым уже выполнена, но полностью также еще не оплачена. Из разговоров с Бродским и людьми, его знающими, я знаю, что живет Бродский очень скромно, отказывает себе в одежде и развлечениях, основную часть времени просиживает за рабочим столом. Полученные за свою работу деньги вносит в семью.

Адвокат: Нужно ли для художественного перевода стихов знать творчество авторов вообще?

Грудинина: Да, для хороших переводов, подобных переводам Бродского, надо знать творчество автора и вникнуть в его голос.

Адвокат: Уменьшается ли оплата за переводы, если переводишь по подстрочникам?

Грудинина: Да. Переводя по подстрочнику венгерских поэтов, я получала за строчку на рубль (старыми деньгами) меньше.

Адвокат: Практикуется ли переводчиками работа по подстрочникам?

Грудинина: Да, повсеместно. Один из крупнейших ленинградских переводчиков А.Гитович переводит с древнекитайского по подстрочникам.

Заседатель Лебедева: Можно ли самоучкой выучить чужой язык?

Грудинина: Я изучила два языка самоучкой в дополнение к тем, которые изучала в университете.

Адвокат: Если Бродский не знает сербского языка, может ли он, несмотря на это, сделать высокохудожественные перевод?

29

Грудинина: Да, конечно.

Адвокат: Не считаете ли вы подстрочник предосудительным использованием чужого труда?

Грудинина: Боже сохрани.

Заседатель Лебедева: Вот смотрю книжку. Тут же у Бродского всего два маленьких стиха.

Грудинина: Я хотела бы дать некоторое разъяснение, касающееся специфики литературного перевода. Дело в том...

Судья: Нет, не надо. Так какое ваше мнение о стихах Бродского?

Грудинина: Мое мнение, что как поэт он очень талантлив и на голову выше многих, кто считается профессиональным переводчиком.

Судья: А почему он работает в одиночку и не посещает никаких литобъединений?

Грудинина: В 1958 г. он просил принять его в мое литобъединение. Но я слышала о нем как об истерическом юноше и не приняла его, оттолкнула собственными руками. Это была ошибка, я очень о ней сожалею. Сейчас я охотно возьму его и буду с ним работать, если он этого захочет.

Заседатель Тяглый: Вы сами когда-нибудь лично видели, как он лично трудится над стихами, или он пользовался чужим трудом?

Грудинина: Я не видела, как Бродский сидит и пишет. Но я не видела и как Шолохов сидит и пишет. Однако это не значит…

Судья: Неудобно сравнивать Шолохова и Бродского. Неужели вы не разъясняли молодежи, что государство требует, чтобы молодежь училась? Ведь у Бродского всего семь классов.

Грудинина: Объем знаний у него очень большой, в этом я убедилась, читая его переводы.

Сорокин: Читали ли вы его нехорошие, порнографические стихи?

Грудинина: Нет, никогда.

Адвокат: Вот о чем я хочу вас спросить, свидетельница. Продукция Бродского за 1961 год такая: стихи в книге «Заря над Кубой», переводы стихов Галчинского (правда, еще не опубликованные), стихи в книге «Югославские поэты», песни гаучо и публикации в «Костре». Можно ли считать это серьезной работой?

Грудинина: Несомненно. Это – наполненный работой год. А деньги эта работа может принести не сегодня, а несколько лет спус-

30

тя. Неправильно оценивать труд молодого автора суммой полученных в данный момент гонораров. Молодого автора может постичь неудача, может потребоваться новая длительная работа. Есть такая шутка: разница между тунеядцем и молодым поэтом в том, что тунеядец не работает и ест, а молодой поэт работает, но не всегда ест.

Судья: Нам не понравилось это ваше заявление. В нашей стране каждый получает по своему труду, а поэтому не может быть, чтобы он работал много, а получал мало. Почему вы сказали, что молодые поэты не едят?

Грудинина: Я так не сказала. Я предупредила, что это шутка, в которой есть доля правды. У молодых поэтов очень неравномерный заработок...

Судья: Ну, это уж от них зависит. Нам этого не надо разъяснять. Ладно, вы разъяснили, что ваши слова – шутка. Примем это объяснение. (Вызывает нового свидетеля, Е.Г.Эткинда.) Дайте ваш паспорт, поскольку ваша фамилия как-то неясно произносится. Эткинд... Ефим Григорьевич. Мы вас слушаем.

Эткинд (член СП, преподаватель института им. Герцена): По роду моей общественно-литературной работы, связанной с воспитанием начинающих переводчиков, мне часто приходится читать и слушать переводы молодых литераторов. Около года назад мне довелось познакомиться и с работами И.Бродского. Это были переводы стихов замечательного польского поэта Галчинского, стихи которого у нас еще мало переводились. На меня произведи сильное впечатление ясность поэтических оборотов, музыкальность, страстность и энергия стиха.

Поразило меня и то, что Бродский самостоятельно, без всякой посторонней помощи, изучил польский язык. Стихи Галчинского он прочел по-польски с таким же увлечением, с каким читал он свои русские переводы. Я понял, что имею дело с человеком редкой одаренности и, что не менее важно, трудоспособности и усидчивости. Переводы, которые я имел случай читать позднее, укрепили меня в этом мнении. Это, например, переводы кубинского поэта Фернандеса, опубликованные в книге «Заря над Кубой», и из современных югославских поэтов, печатаемых в сборнике Гослита.

Я много беседовал с Бродским и удивился его поз-

31

наниям в области американской, английской и польской литературы. Перевод стихов – труднейшая работа, требующая усердия, знаний, таланта. На этом пути литератора могут ждать бесчисленные неудачи, а материальный доход – дело далекого будущего. Можно несколько лет переводить и не зарабатывать этим ни рубля. Такой труд требует самоотверженной любви к поэзии и к самому труду. Изучение языков, истории и культуры другого народа – все это дается далеко не сразу. Все, что я знаю о работе Бродского, убеждает меня, что перед ним как поэтом-переводчиком – большое будущее. Это мнение не только мое. Бюро секции переводчиков, узнав о том, что издательство расторгло с Бродским заключенные с ним соглашения, приняло единодушное решение – ходатайствовать перед директором издательства о привлечении Бродского к работе, о восстановлении с ним договорных отношений. Мне доподлинно известно, что такого же мнения придерживаются крупнейшие авторитеты в области поэтического перевода Маршак и Чуковский, которые...

Судья: Говорите только о себе...

Эткинд: Бродскому нужно предоставить возможность работать как поэту-переводчику. Вдали от большого города, где нет ни нужных книг, ни литературной среды, это очень трудно, почти невозможно. Повторяю, на этом пути, по моему глубокому убеждению, его ждет большое будущее.

Должен сказа