Тексты Иофе

Вениамин Викторович Иофе принадлежал к той категории людей (думающих, творческих, талантливых), которые не оставляют после себя текстов. Точнее, – не обязательно их оставляют. Их ум (то, что Иофе был гениальным генератором идей – общее место), их талант в большей степени находит отражение в организационной или устной формах самовыраженеия. Под «организационной формой самовыражения» здесь подразумевается вообще организаторский (менеджерский) талант – Вениамин Викторович был «организатором» (или, уж точно, мог в этой области заявить о себе много громче, если бы захотел), был издателем (или , уж точно, мог стать таковым). Он мог быть руководителем («начальником) геологоразведочной экспедиции… Он мог быть многим. Но стал «всего лишь» создателем и директором маленького НИЦа… Кто-то, наверное, полагал (и полагает), что дело тут вовсе не в каких-то феноменальных способностях, а в непомерных амбициях – мол, главное, быть главным, «начальником» хоть над кем-то и чем-то. Другие полагали (и полагают), что на большее и не тянул – ведь не историк же профессионал, а – кто(?) – химик (!), в конце концов… Секрет же «большого» Иофе и «маленького» НИЦа – именно в том, что только там, в НИЦ «Мемориал», мог реализоваться, самовыразиться в полной мере: Иофе-менеджер, Иофе-издатель, Иофе-руководитель экспедиций, Иофе-теоретик, Иофе-практик, Иофе-правозащитник, точнее, юридический консультант, а еще точнее, – «консультант по вопросам» (любым!) и т.д., и т.п. НИЦ «Мемориал», конечно, не Академия наук, не Курчатовский институт. Но, зато где еще мог бы Вениамин Викторович Иофе реализоваться так широко!? – Нигде.

Вениамин Викторович Иофе себя реализовал. Самовыразил. Ровно на столько (и столько времени реализовывался на полную катушку), на сколько ему было отпущено Господом Богом (не уточняю – Богом ли христианским, Богом ли иудейский, – наверное, в контексте Иофе уместнее говорить о об особенном – его, Иофе, Боге…).

Тексты, вошедшие в данный сборник, – всего лишь иллюстрации (не всегда даже обязательные), пояснения, комментарии-в-догонку к блестящим и остроумным конструкциям-построениям (и вовсе не умозрительным, а вполне осуществленным: сам НИЦ, Соловецкие изыскания, обнаружение массовых захоронений в Сандормохе, выставки и многое другое)… Если бы Иофе был (стал) художником, он бы ярче всего самовыразился в перформансах, в художнических акциях, в умении сочетать точно найденный изобразительный (или пластический) образ с соответствующим ему действием. Что такое история с инициативой Иофе по реабилитации Великих князей, расстрелянных Петроградской ЧК в 1919 году? – Это что? – Текст, или материал для текста? – Конечно нет. Это акция, действо, которое может быть адекватно понято, воспринято лишь в контексте, лишь на фоне другого действа. Абсолютно неприемлемого с нравственной, исторической, логической (какой хотите!) точки зрения, отстаиваемой Иофе. Текст Иофе превращает историю с реабилитацией Великих князей в анекдот (в смысле – случай) – на фоне другого анекдота (в смысле – случая). Чтобы изложить всю ту бездну (бездну всего, чего хотите, – Покаяния, Ответственности, Исторической Правды, Исторической Лжи, Нравственной Скудости, Пошлости, Ханжества…), которая скрыта за случаем с реабилитацией Великих князей, – нужно нечто большее, чем «текст» (даже - тома «текстов»). – Почему так? – Ведь сам по себе случай с Великими князьями – прост. И рассказать его – занятие такое же простое. Но, как сказал – не Иофе, а другой автор, в предисловии к своим тоже «этюдам» – объясняя простое замечаешь неизъяснимость простейшего.

Вениамин Викторович всегда «замахивался» именно на простейшее. И, конечно, должен был интуитивно чувствовать, что тексты этого «замахивания» не любят. Поэтому предпочитал, точнее – не скупился на устные рассказы. Там он – живой рассказчик – мог добавить к излагаемому (изъясняемому) еще и Себя со своими Душой (дыханием) и Сознанием (тоже ведь – дыхание!). И не случайно, что, как и первое издание «Этюдов об оптимизме» (идея издания, составление, название) не принадлежит к области затей автора, так и ко второму (заметно дополненному) изданию книги Иофе-автор отношения не имеет. Неслучайность дистанцирования Иофе-автора от своих же текстов является причиной «многоуровности» Иофе-личности. Его этюды (эссе, заметки, доклады, статьи) – все, что собрано в этой книге, – проявление (отображение) всего лишь одного из «уровней», лишь эпизод, часть целого, фиксация некоего фрагмента хода мысли, игры ума.

Читая Вениамина Викторовича надо все время иметь ввиду, что за «текстом» стоит нечто большее, чем текст, как таковой, способен в себя вместить. Чтобы постичь скрытое в тексте, за текстом, вне текста – значение, смысл, moralite [фр. – см.] излагаемого, – нам, читателям, всегда будет не доставать контекста. Не исторической эпохи (или эпох). Нет. Это мы как-нибудь досообразим сами. – Не будет хватать контекста по имени Вениамин Викторович Иофе.

Борис Беленкин

Памяти Вениамина Иофе

Вениамин Иофе был человеком ясной последовательности мысли. Размышляя о животрепещущих общественных и политических проблемах, он исходил из представлений глубоких и фундаментальных – вечных.

В январе 1998 года, делая доклад о правах человека, Вениамин Викторович сказал: «Очевидно, что в современном мире оказалось необеспеченным основное право человека – право на жизнь...» Он не раз возвращался в своих работах к трагедии насилия, влекущего за собой крушение человеческой жизни, будь то расстрелы в Левашовской пустоши, зверства ГУЛАГа или бессмысленные выстрелы обезумевших американских школьников. За всем этим стояло осознание трагедийности человеческого существования и стремление жить вопреки этой трагедийности: «...Сквозь плюрализм играющих на поверхности политических сил, конфессий, юрисдикций увидеть противостояние двух главных партий – партии жизни и партии смерти – и сделать свой выбор», – говорил он.

Вениамин Иофе сделал свой выбор в молодости, опознав в советской системе одно из подразделений партии смерти.

Двадцатишестилетним аспирантом, выпускником Ленинградского химико-технологического института, он стал одним из создателей и сотрудников подпольного журнала «Колокол», продолжившего традицию герценовской газеты с ее лозунгом «Зову живых!»

За принадлежность к партии жизни он был в 1965 году арестован и отправлен на три года в лагерь строгого режима, знаменитый Дубравлаг.

Но и выйдя из лагеря, Вениамин Иофе продолжал сотрудничество в нелегальных политических изданиях. Он жил так, как считал правильным. И когда в конце 1980-х партия смерти стала отступать, Вениамин Иофе со свойственной ему спокойной твердостью и последовательностью занялся сохранением памяти о погибших, тем самым возвращая их в нашу жизнь, делая их нашими союзниками.

Он стал одним из основателей «Мемориала», создал Научно-информационный центр «Мемориал», а затем и Просветительный центр...

Его право на жизнь оказалось ограничено неполными шестьюдесятью четырьмя годами. Спокойный, сдержанный, ироничный, о собственных испытаниях говоривший с неизменной улыбкой, Вениамин Иофе явил нам образец достойного поведения перед лицом партии смерти – в самом широком смысле.

Он сделал необыкновенно много для того, чтобы тысячи и тысячи невинноубиенных обрели имя и лицо, вернулись в нашу память, а, стало быть, и в нашу жизнь.

Не забудем и мы его.

Яков Гордин

"…ЖИВЫМ И ТОЛЬКО…"

Он не любил говорить о себе. Если приходилось – вынуждали расспросами, отвечал кратко и суховато: только информация, и всегда с иронией. Даже, если речь шла об автомобильной катастрофе, едва не стоившей ему жизни. Или – о лагере. О годах, проведенных там, вспоминал неохотно, не желал предстать в виде жертвы репрессий (многие только на этом десятилетиями потом строят свою биографию, «стригут купоны» до конца дней).

Ему это было не нужно. Чем дальше, тем больше ему было необходимо только его Дело, его детище – «Мемориал». И, наверное, рядом со страданиями жертв сталинских репрессий, собственный арест и заключение, уходя в прошлое, представлялись незначительным эпизодом в собственной судьбе. Незначительным, но полезным в смысле жизненного опыта. Так, случайно – просто к слову пришлось, я узнала от него, что благодаря «удаче» - ( несколько месяцев, проведенных в одиночке «Большого дома»), у Вени нашлось время изучить японский язык.

Мы знакомы больше четверти века. Окончили один институт, но подружились только после его возвращения из лагеря. Для меня он на всю жизнь остался Веней.

О чем мы говорили тогда? Обо всем. Веня был…(невозможно писать о нем - «был»!) невероятно образованным человеком. История, философия, литература… Он свободно читал по-английски, оценки его всегда бывали точными и продуманными.

Когда-то, в советское еще время, к Вене за советом шли все, на кого обратился мертвый глаз КГБ. Не знаю, какие рекомендации давал он другим, но я тоже не избежала этого, и совет получила мудрый, не банальный («не верь, не проси и не бойся» – это знали все), а такой, который был применим именно ко мне. Этот совет дал мне возможность вести себя естественно и неуязвимо.

А дело было в том, что в 1981 году в моей жизни случились два события: Издательство «Советский писатель» выпустило мою первую книгу «Окно», и почти одновременно в американском альманахе «Глагол» была опубликована моя повесть «Треугольник Барсукова», которую здесь я никому не показывала, понимая, что печатать ее не будут. Обе публикации имели определенный успех: «Окно» давало возможность вступить в члены Союза писателей, что мне и было предложено, что касается «Треугольника Барсукова», то его появление «за бугром», а главное, тот факт, что отрывки из этой повести неоднократно читали по «Голосу Америки», делали прием автора в Союз советских писателей категорически невозможным. Меня пригласили в Секретариат Союза писателей и посоветовали написать письмо в «Литературную газету» – мол, я гневно протестую против публикации « Треугольника Барсукова» в США. Я писать это письмо отказалась. А вскоре – еще одна новость: рукопись моей повести «Червец», которую мои друзья дали почитать своей знакомой, заинтересовала КГБ. Знакомую друзей уже допросили, требовали предъявить рукопись, но текст в это время был уже у меня. Короче, стало ясно, что за все эти подвиги меня со дня на день вызовут на Литейный. И тогда я позвонила Вене Иофе.

Мы встретились в Михайловском саду, обсудили ситуацию, и Веня, разложив все по полочкам, дал мне несколько советов.

Публикацию криминального «Треугольника Барсукова» в Америке обсуждать было нечего – я и без обсуждений понимала, что чекистов может интересовать только канал, по которому повесть ушла за рубеж, и рассказывать об этом канале не собиралась. Но как быть с повестью «Червец», тем более, мне никто не сказал, о чем спрашивали знакомую друзей и что она отвечала. Впрочем, ее мнение значения не имело. Значение имела оценка, которую повесть получит, если окажется в КГБ.

Первое, что сказал мне Веня: прятать от них рукопись не нужно ни в коем случае. Напротив, текст должен быть подготовлен соответствующим образом, официально передан в редакцию какого-нибудь журнала и получен оттуда с рецензией. Какая рецензия, не важно. Важно, что я писала повесть для печати, а не для нелегальной переправки на Запад.

Так я и поступила: сперва «откорректировала» текст, исключив антисоветчину, потом отдала повесть в журнал «Звезда», где ее зарегистрировали, а через некоторое время вернули мне с рецензией Андрея Арьева. Рецензия была положительной! Однако, - говорилось в ней, - к сожалению, именно в «Звезде» «Червец» напечатан быть не может, поскольку его жанр не соответствует направлению журнала. Все эти бумаги я хранила до того момента, когда состоялась ожидаемая мною встреча с майором Кошелевым. Разговору предшествовало очередное свидание с Веней, где он рекомендовал мне: 1. Рукопись вместе с рецензией Кошелеву отдать, если, конечно, попросит. 2. Вести себя естественно – не задираться, не восклицать: «Сатрап! Не скажу ни слова, хоть пытай!» и т.д. Все эти выкрики – признак страха и тщеславия: известно, что мелкие собачонки обычно заливаются истерическим лаем, в то время как серьезные псы помалкивают.

Венины советы я запомнила и неукоснительно следовала им всегда, когда приходилось иметь дело с КГБ. Это сэкономило мне массу нервных клеток и спасло от возможных «проколов», так как взвинченный человек часто впадает в излишнюю болтливость, а это чревато…И вообще вести себя естественно гораздо легче, чем, пыжась, кого-то изображать. Разумеется, если по природе ты не трус и не доносчик, но с доносчиками и трусами Веня вряд ли стал бы разговаривать.

Проходили годы, менялась ситуация в стране. Веня был уже погружен в дела «Мемориала», так что времени на посторонние, отвлеченные беседы, на встречи без дела, короче, на светскую жизнь оставалось у него все меньше. Кто-то сердился за это, а еще за то, что никогда, ради того, чтобы не огорчить собеседника, он не мог уступить, даже на словах согласиться с тем, с чем внутренне не был согласен. В главных, принципиальных для него вопросах бывал корректно-непреклонным. Многое, в чем мог бы участвовать, (и просили, звали), – отметал как мешающее, отвлекающее от Главного – «Мемориала». Помощь друзьям тоже была - делом. И друзья это помнят, – без него стало пусто, исчезло плечо, на которое в серьезной беде можно опереться.

Это ведь его была инициатива – выдвинуть М.М. Молоствова, в то время – сельского почтальона – в народные депутаты. Как живет Молоствов в деревне Еремково, Веня знал не понаслышке – бывал там. Как-то специально приехал с сыном – и целый день провел на крыше – сбрасывал мокрый, тяжелый снег.

В общественной жизни, в возникающем то здесь, то там противостоянии с властью он искренне считал работу в «Мемориале» более важной. Важней отдельных протестов по отдельным поводам. Да и не очень-то он верил в действенность этих протестов, считая, что призывы и просьбы, обращенные к власти, бесполезны. Он не ждал от власти ни помощи, ни похвал. И мести ее не боялся, был человеком спокойно - бесстрашным.

Правда о трагическом прошлом - вот самая прочная преграда к возврату этого прошлого. Память о тех, кого вычеркнули из жизни, из истории страны, превратив в лагерную пыль, – вот самая благородная и необходимая задача.

В этом было его кредо.

Многих это возмущало, с ним спорили, обижались. Веня на это шел, сохраняя все те же молчаливое достоинство и твердость. С ним порой не было легко, с ним было ясно.

«Да» для него всегда было - «да», «нет» – «нет», остальное от лукавого. И это позволило ему за сравнительно короткий срок сделать невероятно много. Может быть, он предчувствовал, что вышел на свою финишную прямую, и. какой бы длины она ни была, не хотел отклониться ни на миллиметр. Жил так, как сам полагал необходимым и правильным. Летел, как птица летит, - по одной ею выбранной траектории.

Он и умер – как птица. Мгновенно. Во время полета.

Когда я думаю теперь о Вене Иофе, в голову постоянно приходят строчки Пастернака из его «Быть знаменитым некрасиво»: « Цель творчества – самоотдача…» И последнее: «…Но быть живым, живым и только, живым и только до конца».

Нина Катерли

О явлении Камня в Санкт-Петербурге

Вениамин Иофе был личностью многогранной и многоуровневой. Я буду говорить о высших уровнях его личности, определивших всю его жизнь и, полагаю, его посмертие.

Начну с темы, о которой нынче в приличном демократическом обществе не принято говорить – с темы национальности. Эта тема в большой степени отдана на откуп крайним националистам – и зря.

Вениамин был по матери русский, а по отцу еврей. Сочетание в одной крупной личности этих двух национальных традиций – явление относительно новое для России, отчётливо ощутимое лишь с конца XIX в. и повлиявшее на сущностные параметры русской культуры и общественной жизни XXв. Это сочетание не обязательно связано с генетикой – оно может сложиться в течение жизни при взаимодействии индивидуальной души с душевно-духовной традицией и национальной энергетикой обоих отмеченных компонентов. У Вениамина это сочетание произошло на разных уровнях, т.е. в нём состоялась прививка древнего еврейского духовного и интеллектуального потенциала на древо русской традиции бытия души.

Как известно, когда евреев преследовали при Сталине, их называли «безродными космополитами», не понимая, какое высокое звание им присваивают. Космополит (гражданин космоса) не может быть безродным, его родина – космос. Полагаю, что применять слово «космополит» по отношению к человеку можно лишь с большими оговорками. Пожалуй, единственным настоящим космополитом является Мировое Сознание нашей Вселенной, обычно именуемое Богом. Но некое «божественное космополитство» в Вениамине, в его внеконфессиональной религиозности несомненно было. Философ Эпиктет так свидетельствует о Сократе, видимо, впервые употребившем этот термин: «Если верно то, что утверждают философы о родстве между Богом и людьми, тогда на вопрос о родине человек должен отвечать словами Сократа: «я не афинянин или коринфянин, а я космополит»…

Но уж кем Вениамин был безусловно – это геополитом, гражданином всей Земли – об этом свидетельствует всечеловечность и глобальность всех его религиозно-моральных, социально-политических и иных установок. И столь же несомненно он был россиянином. Всё вселенское и всё земное воспринималось им, в первую очередь, через отражение его в российской действительности, возможно, наиболее полно и адекватно выражающей трагические противоречия бытия. Мысль об отъезде из России просто никогда не приходила ему в голову.

И ещё он был петербуржцем. Он прожил в Петербурге всю жизнь (за исключением времени пребывания в лагере). Он был связан видимыми и невидимыми нитями с многими пластами петербургской культуры и общественной жизни. В советское время он печатал свои статьи в заграничных и подпольных изданиях под псевдонимами, производимыми от старых петербургских названий тех местностей и улиц, где он жил (С.Песков, Рождественский)

Он подарил Петербургу при жизни такую организацию как Научно-информационный и просветительский центр «Мемориал», а после смерти подарил – Камень.

Но об этом – особо.

Позволю себе привести три отрывка из моего эссе, посвящённого памяти В.В.Иофе из журнала «Звезда» (№7,2002г.).

«Ему была дана таинственная убеждённость в том, что «мир в целом устроен правильно» и что «человек есть смысл и оправдание вселенной». «Для многих он был опорным и точильным камнем После общения с ним люди обретали надежду на восстановление попранных прав…, выявляли и оттачивали свои взгляды и позиции в беседах и спорах с ним».

«В соответствии с мировоззрением Вениамина Иофе смерть не прервала бытия его личности, которое определялось и определяется ныне тем таинственным лучом бесстрашного познания и деятельного сострадания, который идёт откуда-то издалека… делая жизнь переносимой и вселяя надежду на почти невероятную возможность её преображения. Вениамин остаётся квантом этого света и продолжает своё служение».

Резюмируя: его служение – быть опорным камнем бытия Личности и это служение не прервано его уходом.

Когда в мае я писал вышеприведённое, я не знал, насколько конкретно, материально и быстро оно подтвердится и реализуется.

Ныне в Петербурге на закладную плиту памятника жертвам репрессий поставлен исполненный суровой и точной выразительности Соловецкий Камень – опорный камень бытия Личности вопреки давящим силам безличного зла. И этот Камень поставил Вениамин Иофе. И в том, что я говорю, нет ни йоты преувеличения. Это верно на разных уровнях понимания произошедшего.

Во-первых, новое понимание места Соловецкого архипелага в истории России сложилось во многом благодаря деятельности В.В.Иофе. Первые экспедиции на Соловки с целью исследования СЛОН’а (Соловецкого лагеря особого назначения) были организованы им, так же, как и первые молебны за погибших, первые поминовения. А потом была длительная кропотливая работа по восстановлению в памяти человечества (и выше?) бесчисленных личностей, как сохранивших свою личностность при жизни в противостоянии безличной машине уничтожения, так и раздавленных ею. И он их возрождал, заново давая им утраченные имена, даты и события их жизни, их высказывания… Мы не знаем, как подобные деяния сказываются в посмертии, но явственно чувствуется, что это – некая работа по воскрешению…

Во-вторых, сама идея поставить на Троицкой площади камень с Соловков как памятник самостояния Личности принадлежит Вениамину. Однажды ему даже удалось получить поддержку этой идеи на заседании правления общества «Мемориал», но затем она была отклонена.

И наконец: то, что Вениамин Иофе не сумел завершить при жизни, он совершил своей смертью. Его жена Ирина Анатольевна Флиге твёрдо знала, что на могилу надо привезти камень с Соловков. А затем в её сознании возникла (как именно – знает только она) убеждённость, что надо привезти и другой Камень и поставить его на то место, где уже 12 лет лежит закладная плита памятника жертвам коммунистических репрессий. За эти двенадцать лет ни «общественность» города с её атрофированной совестью и памятью, ни власти города, которым эта совесть и память не полагается по штату, не сделали ничего, чтобы в Петербурге возник памятник Осознания и Покаяния. А теперь Ирина, реализуя прижизненное и посмертное желание и приказание своего мужа, привезла и поставила Камень на закладную плиту.

И 4 сентября 2002 года на Троицкой площади состоялось «явление Камня Петербургу». Представляете: не слышно было о каких-либо согласованиях, разрешениях, конкурсах, всегда сопровождаемых дрязготнёй и пошлостью… Камень просто явился, спустился на землю свыше (с помощью крана) и – предстал.

Конечно, были и «полусогласования» с властями, и финансовая поддержка СПС, и помощь «Гражданского контроля» - спасибо им за это. Но реально всё было осуществлено тремя людьми: Ириной Анатольевной Флиге, ныне директором Научно-информационного и просветительского центра «Мемориал», Юрием Андреевичем Рыбаковым, ныне внепартийным депутатом Гос. Думы, художником, и Евгением Ильичём Ухналёвым, бывшим политзаключённым, глубоким и своеобразным художником, автором эскизов современного герба России (что символично!). И нечто помогло им за неделю осуществить то, что весь Петербург не мог осуществить за 12 лет.

В Петербурге уже давно известен другой камень, камень в основании памятника «имперству над бездной», Гром-камень, привезённый по заказу Фальконе и волей Екатерины II. А ныне появился другой Камень, памятник самостоянию Личности, противостоящей всему давящему, что было и в имперстве самодержавном, и приобрело чудовищные формы в имперстве советском. В известном смысле, это памятник пушкинскому Евгению, но прошедшему через сталинские лагеря… Полагаю, что это самый благородный памятник, поставленный в Петербурге за последние десятилетия, а, может быть, и за всю его историю…

И стоит он в месте историческом, общественно значимом, и одновременно – уединённом, что так созвучно параметрам личности Вениамина. А что самого его не было физически (на духовно-душевном уровне он явно присутствовал) на «явлении Камня» - так и Фальконе не был приглашён на открытие созданного им памятника Петру Великому…

Этот Камень – дар Петербургу от тех, кто несёт в себе Боль, Память, Ответственность и Надежду.

И, естественно, Камень сразу принял на себя удары безличного зла. На нём, по ночам, анонимно, делали бессмысленные и разоблачающие уровень исполнителей надписи какие-то заплутавшие в сложностях эпохи люди, но рукой их водили всё те же инстинкты и силы, которые создали СЛОН и ГУЛАГ. И эти надписи, сделанные красной и чёрной краской, терпеливо, раз за разом, отмывали молодые члены «Мемориала» и просто умные и добрые люди, и надписи превращались в неопределённые багряноватые пятна на благородной, поросшей соловецкими лишайниками поверхности Камня.

И вспоминался неисполнимый сколько-нибудь полно в нашем срезе бытия, но как предельная мечта пронесённый через историю человечества и идущий из глубины Мирового сознания императив, воплощённый в строках любимого Вениамином Максимилиана Волошина:

Всё зло вселенной должно
Приняв в себя, собой преобразить…

Димитрий Мачинский

Свет из тьмы

В сентябре исполняется 50 лет моего знакомства и дружбы с Вениамином Иофе. Мы одноклассники, а позднее, в 1988—1989 годы, совместно участвовали в организации общества «Мемориал».

В 1965 году за участие в издании нелегального журнала «Колокол» В. В. Иофе был арестован и приговорен к 3 годам лагеря строгого режима. После освобождения он — автор публикаций по истории политической оппозиции в СССР. В 1982 г. предупрежден органами КГБ в связи с участием в работе Фонда помощи семьям политзаключенных и уволен с работы.

В последние годы В. В. Иофе был сопредседателем общества «Мемориал» в Петербурге, директором созданного им Научно-информационного центра «Мемориал» (НИЦ «Мемориал») и главным редактором его издательства, а также научным руководителем серии «Исторические сборники». Многие его исследования, эссе и выступления напечатаны за рубежом и в России и собраны в книге «Новые этюды об оптимизме». Он организатор ряда выставок по истории политических репрессий XX в. и многих общественных акций.

Вениамин Иофе был человеком трезвого осознания и тщательного исследования действительности во всех ее преломлениях, олицетворявший горькую память и горькое знание. Он знал, что мир не становится лучше и «развивается по своим непостижимым законам», что у нас нет рецептов победить зло, порождающее Освенцим и Хиросиму, Колыму и войну в Чечне, но в то же время ему была дана таинственная убежденность в том, что «мир в целом устроен правильно».

Логик и фактолог, человек острого аналитического и ироничного ума и широкой эрудиции, он одновременно был (что понимали немногие) символистом и даже мистиком, легко схватывающим образный строй явлений иcкусства ли, политики ли и проникающим в их тайный символический подтекст, зачастую неведомый самим творцам анализируемых творений или деяний (см. в его книге оригинальный и убедительный анализ поздних картин Сурикова, кинофильмов «Покаяние», «Чучело» и разоблачительную рецензию на фильм «Утомленные солнцем»).

Вениамин был религиозен в самом высоком и широком смысле, религиозен вне церквей и конфессий, он знал, что все в мире сугцностно взаимосвязано и пронизано живыми творящими силами. За всеми ужасами мировой истории ему виделась некая прокладывающая себе пути Высшая Справедливость и Высший Замысел. Он с уважением относился ко всем религиям, хотя ближе всего ему были религиозные откровения и образы Нового и Ветхого Заветов.

Он был одарен внутренней свободой, той пушкинско-блоковской «тайной свободой», которую он при всех советских трудностях умудрялся реализовывать и весьма «явно» в организации своей нелегкой жизни. Он был человек неожиданных ракурсов видения, необычных реакций и действий, человек индивидуализированный и уединенный (что парадоксально и органично — как многое в нем — сочеталось с широчайшими и разнородными человеческими контактами). Но истинное постижение и точное именование болевых точек прошлого, настоящего и будущего, чем он занимался всю жизнь, и есть общее дело, творимое немногими уединенными. Общение с ним было порой трудным, особенно для людей и сообществ, привыкших мыслить и действовать по тем или другим трафаретам. Он знал свою силу и параметры своей личности и не скрывал это знание, что тоже раздражало некоторых.

Его многогранность и многоструйность, проявляемые в разных формах, делали его уникальным даже в таком городе, как Петербург. В 1970-е— 1980-е годы он был в Ленинграде главным советчиком многих, подвергавшихся прямым или косвенным репрессиям со стороны КГБ. А в 1992 году он создал НИЦ «Мемориал», ставший важнейшим центром собирания материалов по истории самых болевых событий и проблем России XX в., центром изучения и публикации их, а позднее центром просветительной работы и организации важнейших общественных акций, защищающих права и достоинство Личности.

И вот по этому-то Человеку нанесло свой удар враждебное Личности зло, пытающее и растлевающее души зло, всегда «внутри пустое», как говорил сам Вениамин Иофе.

Обстоятельства его ухода таковы:

18 марта депутат Гос. Думы Ю. А. Рыбаков планировал показать в Доме журналиста фильм «Покушение на Россию» о взрывах домов в Москве, Волгодонске и Рязани в 1999 г. Этот фильм, намеренно ложно именуемый «фильмом Березовского», был создан французским кинорежиссером и российскими журналистами — Березовский подключился лишь на последнем этапе, частично профинансировав фильм (что следовало бы сделать российской службе безопасности). 17 марта В. В. Иофе позвонил Ю. А. Рыбакову и предложил — в случае провокаций и срыва показа в Доме журналиста — в тот же день показать фильм в помещении НИЦ «Мемориал». После демонстрации фильма 18 марта в Доме журналиста кассета с фильмом была передана В. В. Иофе для систематических показов в НИЦ «Мемориал». Вениамин Викторович вышел из Дома журналиста, перешел Литейный и тут же получил сильнейший удар сзади и справа по голове, после чего упал. Придя в себя, он нашел в себе силы добраться до Дома ученых в Лесном, где проводился круглый стол по теме «Особенности гражданского общества в России», и сделал там доклад. Я звонил ему в тот же вечер и удивился изменившемуся и пригасшему голосу. О нападении на него он мне ничего не сказал, да и потом был против огласки. 19 марта, узнав о нападении и увидев последствия удара, я позвонил корреспонденту радио «Свобода» Татьяне Вольтской.

Это нападение несомненно было организовано теми силами, которые боятся любых упоминаний о взрывах домов, приведших ко второй чеченской войне и к убыстренному восхождению Путина на вершину власти.

18 марта, в то же время, когда Вениамин Викторович подвергся нападению, происходило заседание правления общества «Мемориал», где было зачем-то предложено изменить традиционную систему и избрать вместо троих сопредседателей одного, В. В. Иофе не был избран, а председателем стал другой человек. Поражающее и удручающее совпадение.

После происшедшего В. В. Иофе начал регулярно показывать в НИЦ «Мемориал» фильм «Покушение на Россию», приговаривая: «Смотрите, смотрите — фильм уже оплачен» (ударом по голове). Тут он ошибся — плата оказалась смертельно высокой. НИЦ «Мемориал» был единственным местом в Петербурге, где регулярно показывали фильм о запредельном преступлении. Вениамин Викторович знал, что, не выяснив всю правду о взрывах домов, Россия не вправе рассчитывать на достойное будущее.

20 апреля Вениамин Иофе утром вышел из дома в хорошем настроении, без признаков какого-либо недомогания. Во время спуска на эскалаторе на ближайшей к его дому станции «Проспект Большевиков» с ним случился сердечный приступ, повлекший за собой мгновенную потерю сознания, падение и вскоре — смерть. Можно не сомневаться, что удар, полученный 18 марта, сыграл свою роль в общем ухудшении его состояния, что и могло привести к трагическому исходу. Есть основания подозревать, что 20 апреля на эскалаторе произошло еще что-то, ставшее конкретной причиной сердечного приступа.

Вот реакция человека, хорошо знающего реалии нашей жизни:
«Научно-информационному центру «Мемориал». Внезапная смерть Вениамина Иофе — невосполнимая потеря для его близких и правозащитного движения. Смерть таких людей симптоматична для общества. Боюсь, как бы не была приговором. С прискорбием, Григорий Явлинский» (курсив мой. —Д. М.).

Они не были лично знакомы.

Зло выбрало его безошибочно как основного своего противника в Петербурге начала XXI в. И все же оно ошиблось в главном. Его личность не только обрела свое инобытие, но и продолжает интенсивно участвовать в тех деяниях на нашем уровне бытия, которые связаны с общественной памятью, совестью.

Дмитрий Мачинский

Человек, не уступивший ни пяди государственной машине

О книге Вениамина Иофе «Границы смысла»

29 апреля сего года в Институте развития прессы состоялось представление сборника работ Вениамина Иофе «Границы смысла», подготовленного после безвременной кончины автора научно-информационным центром «Мемориал» (изд-во «Норд-Вест», СПб, 2002 год).

В сборник вошло 59 работ – статей, выступлений, эссе, период написания которых с 1984 по 2002 год.

На мой взгляд, эта книга представляет собой крайне важный документ эпохи – осмысление исторического опыта России в контексте развития человеческой цивилизации. И даже шире – осмысление кризиса политических моделей устройства общества, приведших к Гулагу, Освенциму и Хиросиме.

Конечно, печальной опыт и жизнь автора обеспечили ему максимальную возможность увидеть и понять изнутри природу российского – советского – тоталитаризма; однако не зря такое внимание уделено феномену фашизма: поразительного много общего есть в этих двух казалось бы враждебных системах. Во-первых –«неизбирательное насилие в отношений целых категорий врагов, угаданных по национальному, социальному или географическому признаку…» («Власть и люди»).

Во-вторых, замена уничтожения «врагов режима» на их принуждение к рабскому труду.

«…В первобытном мире прямое уничтожение пленных врагов было со временем заменено более прагматичным обращением их в рабство. Точно так же через несколько лет после становления диктаторских режимов России и Германии их правительства пришли к осознанию мысли о том, что жертвы режима могут быть использованы как рабочая сила на пользу государства, и смерть заключенного от чрезмерного труда полезнее, чем прямое убийство его, как врага народа…» («В мире двух диктатур». Россия и Германия в ХХ1 веке).

В третьих, разрушение морали: «…Объявляя честных людей врагами народа и по возможности избавляясь от них, советский режим разрушил национальную мораль и рухнул сам, потому что без трудовой, бытовой и боевой морали государство выстоять не может…» («Террор и мы»).

Но самое главное, самое главное, о чем не устает писать Вениамин Иофе почти в каждой своей работе – что причиной или по крайней мере основой тоталитаризма является неуважение, пренебрежение правами человека, правами и интересами одной, отдельно взятой личности. Как тут не вспомнить знаменитую теорию «винтиков»…

«…Постоянный или временный отказ от права личности на самоидентификацию в пользу групповой идентичности и групповой сверхценности и создает феномен тоталитаризма…» («Уроки Потсдама»).

Именно поэтому, пишет Вениамин Иофе в этой же статье, «…принятие Объединенными Нациями Всеобщей декларации прав человека можно считать естественной реакцией человека на тоталитарный опыт ХХ века и его последствия…»

Я полагаю, что именно это понимание необычайной важности соблюдения и защиты прав человека и подвигло многосторонне одаренного и талантливого Вениамина Иофе к концентрации всех своих усилий на правозащитной деятельности в России.

Более того, от соблюдения прав человека во многом зависит и экономическое положение страны и ее жителей: «…Западные авторы, в свою очередь, обращали внимание на то обстоятельство, что именно в странах с максимально не стесненными политическими и гражданскими свободами уровень социального обеспечения населения, как правило, оказывался намного выше, чем в странах победившего социализма…» («Путями права»).

Вот небольшой пример из совсем другого материала – в статье Виталия Романюка « Соты и мобильная связь» («Знание – сила», №9 за 2002 год) анализируется, почему столь важное изобретение появилось не в России. Автор пишет: «…Не случайно сотовая связь родилась в странах Запада, для которых характерны ценность индивидуальности, стремление к децентрализации, ограничение вмешательства государства в частную жизнь человека…В СССР… чтобы радиослушатели не крутили ручку настройки радиоприемников, была создана уникальная система проводного вещания. Подобная система существовала еще только в одной стране – в нацистской Германии».

Таким образом существует взаимосвязь: уважение к правам личности – инновационные способности личности – рыночная система, заинтересованная в инновациях – цивилизационный прогресс – улучшение условий жизни людей.

Однако вернемся к сборнику. Тщательное исследование взаимоотношения российского государства и личности, «преодоление наследия Гулага» - вот важный объект для пристального внимания Вениамина Иофе. Это и история политического сопротивления в России («Встреча «паровозов», «Стигийского воспоминанье звона», «Самодеятельные общественные организации как фактор исторического процесса: проблемы типологии и периодизации»), и материалы по истории Гулага («Женщины Гулага», «Искусство Гулага», «История репрессий в Советском Союзе»…), и современные взаимотношения между населением и органами политического сыска, в том числе проблемы реабилитации бывших политзаключенных и членов их семей, проблемы архивов…

Главный, и не слишком утешительный вывод, который делает автор сборника:в России не было своего нюрнбергского процесса; не было всенародного осуждения кровавого коммунистического режима; не было люстрации; и поэтому по сравнению с после-нацистской Германией или пост-коммунистическими странами Восточной Европы, мы остались под властью представителей бывшей компартии и бывшего ГБ; мы живем под угрозой возврата тоталитаризма.

Этим объясняется многое из того, что происходит в сегодняшней России. В частности, как пишет Иофе, «…ненависть к фермерам и предпринимателям, расизм и ксенофобия сегодня стали привычными атрибутами массового сознания новой России…» («Террор и мы»).

В его формулировке, главная проблема России, «страны европейского культурного наследия, но не имевшей собственного опыта ни Возрождения, ни Реформации, - это проблема дефицита личностного начала. Эта особенность российского менталитета, прославляемая консерваторами как общиная соборность, а прогрессистами порицаемая как колхозная стадность, накладывает отпечаток на ход всех социальных процессов в России…»

Поэтому развитие гражданского общества в России в первую очередь зависит от Личностей с большой буквы, от усилий тех «…естественных организаторов социального пространства российского общества, кто может взять на себя моральную ответственность …» («Россия, субъект и объект») и от их поддержки как демократическим сообществом Запада так и здоровыми силами внутри России.

Итак, главной задачей для Вениамина Иофе есть введение «результата российского идеологического эксперимента в тезаурус человеческого знания»; главным выводом – необходимость ежечасно и повсеместно отстаивать и защищать права человека и гражданина; главной болью – трагедия России эпохи Гулага и неумение преодолеть это наследие.

И я был бы неправ, если бы не отметил еще одну очень важную особенность сборника – наличия целого ряда работ, посвященных искусству. Искусству кино -(рецензии на фильмы «Чучело» Ролана Быкова , на фильм Абуладзе «Покаяние», на фильм «Утомленные солнцем» Михалкова). Кстати, текст «Оскар’а 95» заканчивается следующим пассажем: «Процесс восстановления государственной идеологии в рамках державно-коммунистической доктрины можно наблюдать практически повсюду: создаются партии, издаются книги, пишутся диссертации, снимаются фильмы. Эти люди уже нашли общий язык и взаимопонимание, и поэтому, имея в виду наше ближайшее будущее, самым зловещим образом «Утомленных солнцем» следует признать фотографию в руках обреченного героя – парный портрет И.Сталина и Н.Михалкова (лично)».

Искусству поэзии, что особенно дорого для меня – теплая и тонкая статья «Благая весть лесов» посвященная роли и образу различных деревьев в русской поэзии.

Искусству живописи – большая и эрудированная рецензия на книгу М.Волошина о Сурикове с анализом темы сыноубийства, как сквозной темы национальной духовной культуры России.

Искусству скульптуры – оценка шемякинских сфинксов, этюд о «Молохе тоталитаризма»…

Пожалуй, только в одном я отчетливо не могу с ним согласиться – в эссе «ХХ1 век. Тоталитарный соблазн» он резко протестует против показа в Петербурге фильма Лени фон Рифеншталь «Триумф воли». Мне-то кажется, что это такое убедительное доказательство превращения человека в винтик адской машины, такое предостережение против массового оболванивания, что его надо бы показывать в каждой школе (правда, с соответствующим комментарием).

Разносторонне образованный, пронизанный ненавистью к насилию государства над личностью (да и вообще к любому насилию) и любовью к России, философ, тонкий аналитик, и в то же время человек действия, не уступивший ни пяди души и совести машине государственного подавления – таким предстает перед читателями на страницах этого сборника Вениамин Иофе.

Нельзя не отметить и высокую культуру издания книги; необходимая библиография, краткие толковые комментарии, полный указатель имен, тщательная корректура, делают книгу приятным исключением на сегодняшнем книжном рынке.

Я рад за тех читателей, которым еще предстоит взять в руки этот сборник.

Леонид Романков

"Остаться человеком в бесчеловечном мире…"

Новая книга ушедшего от нас Вениамина Иофе на первый взгляд может показаться эклектичной и разноплановой. И в самом деле, перед читателем веер сюжетов от анализа широких и высокотеоретических проблем – «Власть и люди» – до чрезвычайно конкретных – «Проблема Левашовского могильника».

Но это только на первый взгляд.

Проблематика, декларированная в двух этих статьях и пронизывающая книгу, – естественная и необходимая конкретизация вечных взаимоотношений человека и власти.

Вениамин Иофе публицист жесткий и категоричный. Его формулы суровы и бескомпромиссны. Он рассматривает роковые аспекты современной жизни и не считает себя вправе интеллектуально лавировать.

Он обладает сильной способностью идти в своих размышлениях от частного к общему и выводить локальную проблему на мировой уровень.

И в то же время от события, казалось бы, далекого от насущных проблем России, он неизменно возвращается к нашим бедам – как исторически фундаментальным, так и бушующим на поверхности сегодняшней жизни.

Отталкиваясь от американской трагедии 11 сентября 2001 года, Вениамин Иофе переходит к анализу террора в разных его аспектах, в том числе к террору сталинскому. – «Объявляя честных людей врагами народа и по возможности избавляясь от них, советский режим разрушил национальную мораль и рухнул сам, потому что без трудовой, бытовой и боевой морали государство выстоять не может…»

Для Иофе важно не просто осудить терроризм – многослойное и многосмысленное явление, вулканически ворвавшееся сегодня в мировую жизнь в одном из своих обличий, но показать его сущностную катастрофичность, его разрушительность для самих носителей идеи и практики террора в любых его ипостасях. «Зло терроризма не только в том, что он унес и уносит жизни тысяч своих жертв. Главное зло терроризма в том, что эта идеология порождает террористическую ментальность у своих противников и оппонентов. И даже погибая и отступая в ходе военных или полицейских операций, терроризм зачастую заражает своих противников трупным ядом оправданности презрения к отдельной человеческой жизни и склонностью к коллективным актам возмездия».

Вениамин Иофе неколебимо последователен в своем стремлении обосновать абсолютную ценность человеческой личности, жизни, достоинства, в утверждении вторичности всего остального.

При этом он далек от безответственного анархизма и прекрасно осознает регулирующую роль государства, если оно выполняет свой долг по защите ценностей первого порядка.

Вениамин Иофе – диалектик в точном и высоком смысле термина. Он видит и демонстрирует на достаточно скромном пространстве своих работ сложную взаимосвязанность и сущностное единство явлений, казалось бы, взаимоисключающих. Таков его подход к борьбе общества и государства с терроризмом. Таков его анализ фундаментальных черт политических образований, сошедшихся в смертельной схватке, – нацизма и большевизма.

Таков – и это очень важно сегодня – его подход к реабилитации жертв советского государства на всех этапах его существования – от гражданской войны и красного террора через тотальные репрессии тридцатых годов до подавления инакомыслия в последние десятилетия существования СССР. «…Многолетнее сопротивление (в том числе вооруженное) советскому режиму нужно считать обоснованным, а строительство и укрепление его – противоправным. Стало быть, не может быть и речи об юридической реабилитации Троцкого, Бухарина, Зиновьева (ныне реабилитированы), Ягоды, Ежова, Берии (не реабилитированы) или исторической реабилитации Ленина, Сталина, Дзержинского (до сих пор почитаются на достаточно официальном уровне) и др. И, напротив, должны быть немедленно реабилитированы все участники Сопротивления: участники кронштадтского и тамбовского восстаний, участники Петроградской боевой организации 1921 года, подпольных политических кружков 1920–1980-х годов (ныне реабилитированы), участники крестьянских восстаний 1930-х годов, эмиссары Савинкова…». Но тут же Иофе предлагает другую точку зрения, противоположную вышеприведенной, и на их сопоставлении демонстрирует головоломную противоречивость ситуации, в которой оказалась постсоветская Россия. Он заставляет читателя напряженно думать, разбираясь в этом политико-психологическом лабиринте, ничуть не упрощая поставленную задачу.

Вениамин Иофе менее всего склонен возлагать ответственность за трагедию России в ХХ веке на отдельные социальные и политические группы. Он приводит данные голосования на выборах в Учредительное Собрание, на которых эсеры и большевики получили подавляющее большинство, и делает жесткий вывод – Россия выбрала свой путь, отвергнув демократические партии.

Все частные ситуации, проанализированные в книге, относящиеся к разным эпохам XX века и по разному повлиявшие на судьбу страны, рассмотрены Вениамином Иофе как верхний слой глубинного и мощного исторического процесса, двигателем которого в конечном счете является весь народ.

Таким образом, не только государство отвечает перед обществом, но общество отвечает перед собой. И что еще принципиальнее – отвечает перед собой каждый из нас. Человечность или бесчеловечность мира зависит только от конкретных людей – ни от чего больше. «Главная проблема России, страны европейского культурного наследия, но не имевшей собственного опыта ни Возрождения, ни Реформации, – это проблема дефицита личностного начала».

Вениамин Иофе ставит перед нами роковые вопросы сегодняшнего дня – ставит их просто, жестко, ясно. И в этом он верен себе, – каким мы его знали и навсегда запомним.

Яков Гордин

Зовущий живых

О колокольчиках я услышал сразу же, как вышел на волю, в 1965 году.

– Опять сажают ВАШИХ, - сказал мне один приятель. (“Ваши” означало ориентацию – не национал-державную, а социал-демократическую). – Из Техноложки! “Колокол” издавали!

Через десять лет мы уже подружились с Ронкиными, а в 1978 Валерий Ефимович привез к нам во Рвы (от станции Дно тридцать верст) Вениамина Викторовича Иофе. Седина еще не посеребрила его голову, но улыбка, глаза и манера говорить были уже тогда безусловно ВЕНИНЫМИ. Он участвовал в издании “Памяти” - прафеномена “Мемориала” с силуэтом колокола на обложке. Конечно, это был самиздат и тамиздат, за которым охотилась госбезопасность.

Голубые “охотники” и их “дичь” в азарте порой уподоблялись друг другу, как это бывает с соперничающими партиями. В.В.Иофе в такие игры не играл. Когда надо было – умело и в меру конспирировал, но мозг его ориентирован был не на то, чтобы кого-то вводить в заблуждение, а на освобождение всех нас от вольных и невольных заблуждений. Даже на вынужденных собеседованиях, заносимых в протокол, Веня оставался приверженцем истины, просветителем, что повергало в смущение профессиональных охотников за привидениями.

И нам, сидентам и диссидентам, он не давал спуску. Что греха таить: свойственно человеку приукрашивать свое прошлое, неумышленно, обманывая прежде всего самого себя.

С тех пор в семье у нас в обиходе его выражение: “Врешь, как очевидец”. Вениамин Викторович документально выверял лагерные байки, сохраняя на будущее те крупицы правды, которые были в них. “Как он умен, как эрудирован!” – восхищались мы с женой.

В моей судьбе Венино явление (“феномен Иофе” было чем-то вроде ракеты-носителя: со дна, изо рвов, меня вынесло на орбиту российской политики, в Верховный Совет, в Государственную Думу, а главное – сделало меня тем, кем я хотел стать: ГОВОРЯЩИМ И ПИШУЩИМ.

Мой очерк “Ревизионизм-58”, опубликованный в парижской “Памяти” (1980) и перепечатанный “Звеньями” в 1991, был снабжен предисловием и послесловием Вениамина Викторовича, точным, фактичным и ироничным. В таком же духе мы с ним будем выступать дуэтом во времена гласности на всякого рода “неделях” совести и тогда, когда “Мемориал” выдвинет меня кандидатом в народные депутаты России. Венина ирония глушила мой пафос, я изживал у себя под его влиянием склонность к монологизму – свойство многих ораторов, усиливающееся с возрастом.

Не только я, все мы, бывшие зека, многим обязаны питерскому “Мемориалу, созданному

Вениамином Викторовичем. Разве забудешь общесоюзные встречи хоть в Питере, хоть в Перми, где на одном из лагерных бараков мы открыли памятную доску: “Отсюда ушли последние политзаключенные коммунистического режима”! Архив НИЦ “Мемориала”, Соловецкий камень на Троицкой площади, Левашово и другие захоронения, едва ли не каждый год обнаруживаемые Вениными сотрудниками, - это деяния его имени, наследство, оставленное им.

Для меня участие в акциях “Мемориала” было высокой честью и большим удовольствием. Вот мы идем по Шпалерной от набережной Робеспьера, довольно многочисленная колония престарелых детей репрессированных, бывших зека, активистов различных демократических организаций. Большой Дом. Веня берет меня под руку, и мы входим в подъезд, куда, как мне кажется, добровольно не входил никто. Там – замершие, как статуи, те – с горячим сердцем, холодной головой и тщательно вымытыми руками.

Веня вручает старшему по чину ТРЕБОВАНИЕ ЛИКВИДИРОВАТЬ КГБ КАК ПРЕСТУПНУЮ ОРГАНИЗАЦИЮ. Мы поворачиваемся и выходим. Скажете, пожалуй, наивны мы были?

Вениамин Викторович не был наивным. Просто ему был чужд политический прагматизм, требующий немедленного результата. “Мы работаем на внуков”, - говорил он. И гордился тем, что “Мемориал” на самом деле – единственная отечественная организация, не копирующая “ордалии партий” с чужого образцы.

И при том мыслил он органически глобально, не ограничивая свой кругозор конфессиональными, национальными или партийными рамками И противоречия были свойственны Вениамину Викторовичу. Так, он терпеть не мог ГОЛУБОЙ ЭКРАН. И в то же время советовал вглядываться в ЛИЦА ПОЛИТИКОВ. “Выражение лица существенней того, что они говорят”.

9 октября этого года питерское ТВ порадовало меня фильмом “Архипелаг Гулаг. Остров свободы”. Среди дорогих мне физиономий, которые, увы, не пожалело время, вдруг мелькнуло молодое Венино лицо. За ним на экране – остатки пермской зоны, железные колючки и некошеный бурьян. Его лик светел и отодвигает в небытие темный фон нашего прошлого.

Молодой Вениамин Викторович! А был ли он стар? Никогда не забуду его, раскрасневшегося на морозе, стряхивающего на пару со своим старшим сыном, как с братом, снег с нашей избы в Еремкове. Веня и Дима регулярно навещали нас в нашем тверском захолустье. Потом долгие чаепития и разговор, в который “папаша Иофе” вплетал свои оригинальные притчи и юморески.

Лучшего собеседника трудно было себе представить. Он умел слушать,, а когда говорил сам, мы, сидевшие с открытыми ртами, не испытывали комплекса неполноценности. Драгоценная эта черта – непоказной интерес к другому, чувство равенства в достоинстве и правах, без амикошонства и политического высокомерия.

Шло время. После некоторого перерыва – жизни выписывает поразительные зигзаги – мы с женой пришли в НИЦ “Мемориал” на выставку “Две диктатуры”. Вениамин Викторович оторвался от компьютера, и моментально ожили фотографии на стендах. Не на минуту не теряя связи с сегодняшним днем и контакта с нами, его слушателями, - он, как очевидец (но без вранья!) рассказывал о житье-бытье на островах архипелага Гулага и там, где готический шрифт и остзейская пунктуальность не смягчали, а усугубляли участь попавших im KZ. “Jedem des Seine”, “Arbeit macht frei”, т.е. “от каждого по способностям, каждому по труду”.

Говоря о партиях репрессивных режимов, Вениамин Викторович всегда с особым вниманием останавливался на случаях сопротивления.

Последняя Венина публикация, насколько я знаю, была посвящена удачному русско-польскому побегу из преддверия Соловков – через Калевалу и финскую границу.

Порыв к свободе – он это умел ценить и заражал всех нас энтузиазмом свободолюбия и жизнелюбия.

С болью вспоминаю тот день, когда мы в Доме Журналистов смотрели фильм о взрывах домов в Москве, фильм, привезенный Юлием Рыбаковым из Лондона. Публика еще толпилась в фойе, когда Веня оказался на Невском и при свете дня был профессионально нокаутирован неким неопознанным субъектом. Хулиган? Сумасшедший? Едва ли.

Прав был историк Д.Мачинский, сказавший на Вениных похоронах, что темные силы стоят за его безвременной кончиной.

Жизнь без начала и конца,
Нас всех подстерегает случай,
Над нами – сумрак неминучий
Иль ясность Божьего лица.

Эти строки из “Возмездия” приходят на ум, когда подводишь итог своему существованию. Оно было бы беспросветно сумрачно, если бы не пересекались с тобой, не шли рядом и не обгоняли бы тебя такие друзья-товарищи, как Вениамин Викторович Иофе.

Удары колокола, которые с молодых ногтей были синхронны ударам Вениного сердца, - не похоронный звон, не только поминовение. Девиз герценовского “Колокола” - ЗОВУ ЖИВЫХ – был и его девизом, и смею надеяться, что он будет внятен поколениям, идущим за нами след в след.

Михаил Молоствов

Умер Вениамин Иофе.

Для каждого из нас эта смерть – своя потеря. А все вместе мы потеряли подпольщика и политзаключенного 1960-х годов, самиздатчика, исследователя истории политической оппозиции в СССР и участника организации помощи жертвам политических преследований 1970-х, одного из создателей Санкт-Петербургского “Мемориала”, бессменного руководителя его Научно-исследовательского Центра, многолетнего члена Правления общества “Мемориал”.

Нет больше неутомимого собирателя архивов по истории независимой общественной активности, исследователя, “на кончике пера” открывшего место одной из самых значимых массовых казней советского периода – расстрела 1111 соловецких заключенных в урочище Сандармох в Карелии, общественного деятеля, сыгравшего ключевую роль во многих крупных событиях жизни Петербурга – от участия в организации сопротивления ГКЧП в августе 1991 года до открытия мемориальных кладбищ в городе и его окрестностях: Преображенского, Левашовского и других. Не будет больше его статей и эссе, острых, провокативных, наполненных неожиданными поворотами авторской мысли.

Нет нашего друга.

Три года лагерей, казалось, не только не вымотали его, а зарядили новой энергией, интеллектуальной и творческой. Внутри этого человека был как будто установлен мощный генератор идей и концепций, заставлявший его увлекаться то ранним Марксом, то философией дзен, то переводить для Самиздата работы Юнга, то углубляться в историко-онтологические штудии. В Ленинграде еще с 1970-х годов повелось: когда сталкиваешься со сложной ситуацией, требующей концептуального осмысления, – надо идти к Вене. Его анализ, часто небесспорный, но всегда неожиданный, сильный и содержательный, помогал даже тем, кто бывал с ним в корне не согласен, в выработке собственной точки зрения и собственного видения проблемы.

Вениамин Викторович был вовлечен во множество злободневных сюжетов диссидентского бурления 1970-х–начала 1980-х годов; его участие в работе ленинградского отделения Фонда помощи политзаключенным и их семьям однажды даже привело его на грань нового ареста, но внутренне он, кажется, отстранялся от злободневных диссидентских споров той эпохи, отстранялся спокойно, иронично и немного печально. Во второй половине 1980-х эта спокойная отстраненность сменилась бурной активностью: он все-время куда-то бежал, с кем-то о чем-то спорил, что-то кому-то доказывал, что-то организовывал и пробивал. Таким он и оставался, до самой смерти. И умер Иофе так, как он жил в течение последних полутора десятков лет: на бегу, на эскалаторе в метро.

Веня очень много сделал для увековечения памяти жертв политических репрессий – и, возможно, поэтому лучше других знал, что вечной памяти не бывает. Но мы, пока живы, будем его помнить. Может быть, это поможет нам освоиться с новым качеством жизни, которая без Вениамина Иофе стала намного менее интересной.

Александр Даниэль

Мы потеряли Вениамина Викторовича Иофе.

Именно – потеряли. Только что он – интеллигент, умница-интеллектуал, он – такой остроумный, ироничный – для одних – по имени отчеству, для других более по-дружески – “Веня”, – был здесь, рядом – только что здесь, на Соловках, только что здесь, в Карелии, только что здесь, в Москве, на заседании Правления “Мемориала”, только что здесь, в Воронеже только что здесь, в Сыктывкаре, только что, здесь, опять в Москве, и, конечно, только что, всегда только что в своем родном Санкт-Петербурге. Только что – здесь, с нами. И вдруг – больше нету. Туда, куда он отправился в свое последнее путешествие, отправляются навсегда. И больше никогда того, кого мы для краткости (удобство фамилии) называли (в третьем лице) “Иофе”, больше никогда не будет “только что здесь”.

До последнего путешествия, если поездку в метро можно назвать путешествием, – ему были нужны мы. Он и ездил-путешествовал-то всегда, и всегда по нашей, “мемориальской” надобности, – потому, что ему обязательно был кто-то нужен. Для удачного исследования, для успешных экспедиции или раскопок, для того, чтобы очередная выставка состоялась – обязательно кто-то должен помочь, с кем-то надо договориться, кого-то надо расспросить…

Теперь Вениамину Викторовичу Иофе никто из нас больше не нужен. Его общение с нами, здравствующими, закончилось навсегда. Теперь все кто с ним жил, дружил, работал, соприкасался и т.п. начнут пытаться общаться с “Вениамином Викторовичем” (“Веней”, “Иофе”), как говорится на компьютерном сленге, – в режиме off line – в одну сторону. Нам никуда не деться – нам придется и впредь продолжать задавать вопросы, обращаться за советом к своему умному, талантливому другу и коллеге. Только теперь мы вынуждены будем пытаться угадать, – а что бы сказал, как поступил, что предложил бы в этом, и в том, и в другом случае Вениамин Викторович Иофе.

Удастся, хотя бы иногда угадывать (догадываться, предполагать)? – Не знаем … Ведь тот, кого мы потеряли, на протяжении всех лет нашего – “Мемориала” – существования был частью, был совершенно особенной, уникальной, не заменимой составляющей “Мемориала”. Что же. Нас ждет очень трудное, хотя и увлекательное занятие под название “а вот что бы по этому поводу сказал (предложил, сделал) Иофе”. Отгадать, – конечно, вряд ли кому удастся. Но что точно: покойный на нас за подобные попытки в обиде не будет. Он, оттуда, из конечного пункта своего последнего путешествия будет наблюдать за нами, за нашими попытками разгадать его, разгадать ход его мыслей, будет наблюдать и очень иронично улыбаться. И если нам удастся почувствовать его улыбку, то тогда – мы не напрасно прожили все последние годы вместе с Вениамином Викторовичем Иофе.

Борис Беленкин