В 1988 году на страницы печати в Советском Союзе хлынул поток публикаций по истории политических репрессий в СССР. Отмена цензуры привела к тому, что публикации в отношении так называемых «белых пятен истории» или «черных пятен истории» (название зависело от вкуса автора) стали орудием политической борьбы с коммунистическим режимом. Основные архивы, в которых содержались необходимые документы, еще были почти полностью закрыты, но и то малое, что удавалось из них добыть, сразу попадало на газетные страницы, так как у авторов не было ни времени, ни возможности для скрупулезной академической работы. Все определялось политической конъюнктурой, которая требовала этих материалов немедленно. Основные публикации носили журналистский характер, большей частью они имели источником воспоминания, письма, дневники, документы личных архивов. Часто это были малодостоверные, практически фольклорные источники, но зато они несли большой эмоциональный заряд и создавали картину мира Гулага такой, какой она входила в народное самосознание, что само было новым фактором осмысления советского периода истории России.
Параллельно с этим под патронажем правящей партии шла работа по архивному изучению проблемы репрессий. КПСС хотела перехватить инициативу пересмотра прошлого и взять его под свой контроль и, поскольку она обладала монополией на источники, имела для этого все возможности. Появившийся в это время журнал «Известия ЦК КПСС» вел постоянную рубрику по истории политических процессов в связи с работой партийной комиссии, занимавшейся партийной реабилитацией. То же происходило на региональном уровне. В Ленинграде этим занимался журнал «Диалог» (бывший «Блокнот агитатора»). Эта работа проводилась институтами истории партии и в первую очередь касалась истории репрессий советского партийного и государственного аппарата. Для этого периода характерна попытка героизации жертв внутрипартийной борьбы: правой оппозиции (Бухарина), «ленинградского дела» (Кузнецов, Вознесенский и др.)
В тот же период появились фундаментальные работы исследователей (прежде всего В.Н.Земскова) по статистике Гулага. Цифры по численности заключенных Гулага, опубликованные Земсковым по периоду 1921–1953 годов (осуждено по политическим обвинениям 3,8 млн. чел., из них приговорено к расстрелу 850 тыс. чел., умерло в заключении всех категорий 960 тыс. чел.), оказались ненужными обеим сторонам политической борьбы. Антикоммунистические авторы продолжали писать о десятках миллионов погибших, прокоммунистические авторы – о нескольких тысячах справедливо осужденных коллаборационистов. Эта ситуация невостребованности истинной картины продолжает сохраняться и сегодня.
В этот период «Мемориал» начал работу по сбору документов и материалов личных архивов, записи устной истории, сбору воспоминаний и свидетельств. Проводились «Недели совести», посвященные памяти погибших, создавались временные выставки по истории репрессий. Все это приводило к аккумулированию архивами «Мемориала» большого количества ценных и важных материалов и спасало их от распыления.
Одновременно с партийной историографией стали появляться работы независимых авторов (уже под эгидой «Мемориала») по региональной истории Гулага, базирующиеся на материалах местных партийных и государственных архивов и массе собранных документов личных архивов). Это были работы И.Чухина по истории Белбалтлага, А.Каневой по истории Ухтпечлага, О.Еланцевой по истории лагерей Дальнего Востока.
После событий августа 1991 года, распада СССР и запрета коммунистической партии указом президента партийные архивы и архивы КГБ должны были быть открыты, и они частично стали открываться. Стали доступны документы партийных архивов. И хотя документы секретных решений политбюро ЦК КПСС перешли в Архив Президента РФ (допуск к ним по сей день индивидуализирован), возможности по ознакомлению с обстоятельствами истории СССР расширились чрезвычайно. В государственном архиве (ГАРФ) был открыт фонд Гулага и фонд НКВД, в архивах карательных органов стал возможен ограниченный доступ к отдельным следственным делам и к документам местных учреждений Гулага. С этого времени материалы по истории политических репрессий в СССР стали регулярно появляться на страницах исторических журналов. Несмотря на то, что уже начиная с 1993 года (т.е. с года первых успехов коммунистической оппозиции) архивная ситуация стала ухудшаться и допуск к материалам ограничиваться, за это время появилось большое количество публикаций, сложилась целая школа молодых историков («Ассоциация историков российского общества ХХ века»), издающая квалифицированные работы по темам политических репрессий2.
В настоящее время в области архивного дела в Санкт-Петербурге ситуация сводится к практически полному закрытию материалов партийного архива. Мотивировкой этого является «защита прав человека» и «защита персональных данных» в связи с тем, что большинство документов партийных архивов содержат компрометирующие данные. Причем понятие компрометирующих данных руководство архива понимает достаточно широко, относя к ним и сведения о жертвах партийных проработок и «персональных дел» (компрометация в понятиях коммунистической эры), так и сведения об организаторах партийных проработок (компрометация в понятиях посткоммунистической эры). Назначения на должности в руководстве КГБ, утверждаемые партией, и сейчас относят к закрытым сведениям.
Архивы НКВД–КГБ (ныне ФСБ), по установившейся до последнего времени общей практике, были доступны только в части архивно-следственных дел для бывших репрессированных и их родственников (или по их доверенности) и «только в части документов, лично их касающихся». Бывших репрессированных, в свое время в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом имевших право на прочтение всего дела, теперь знакомят только с частью, касающейся их лично.
Закон об архивах ограничивает закрытость дел 75-летним сроком, после которого все дела открыты для исследователей. Однако в рамках общего закрытия архивов на основании своих внутренних «методических указаний», эта категория дел тоже закрыта на основании того, что там имеются фамилии официальных лиц, производивших репрессии, а их права человека должны быть защищены от гласности.
Архивы НКВД и Гулага (московские) в настоящее время засекречиваются снова, а местные информационные центры МВД перестали выдавать даже архивные справки по факту пребывания в лагерях (что необходимо для розыска арестованных) по запросам любых организаций и отвечают только родственникам.
Однако, минуя общие правила, все эти архивы допускают к работе исследователей по своему усмотрению (как это, впрочем, было и раньше), причем на законных основаниях, поскольку существование категории «доверенных лиц» действительно предусмотрено законом об оперативной деятельности.
Несмотря на неблагоприятную общую архивную ситуацию, в научный оборот введено большое количество ценных документов, осуществлено значительное число публикаций по темам истории политических репрессий в СССР и по истории Гулага.
Появляющиеся в настоящее время работы по истории политических репрессий можно подразделить на следующие группы.
1. Публикации архивных документов и групп документов партийных или репрессивных органов директивного или отчетного характера3. Эти документы, как правило, хорошо откомментированы и вводят в научный оборот новый материал.
2. Сводные обзорные работы по статистике репрессий, опирающиеся на отчетные документы репрессивных органов и их переписку4. Кроме работ по общей статистике Гулага, здесь нужно отметить появление большого количества региональных исследований, особенно по проблеме спецпереселенцев в различных регионах5 и по проблемам раскулачивания6. Эти издания, как правило, характеризует обширный аппарат и часто скрупулезная фактография.
3. Публикации наиболее значительных архивно-следственных дел и книг на их основе7. Это наиболее слабая категория изданий, поскольку здесь требуется мотивированная критика источников, к которой авторы не готовы. Как правило, эти материалы публикуются или вообще без критики и без каких-либо комментариев (публикация «дела академиков»8) или с гиперкритикой, т.е. с утверждением о полной и стопроцентной фальсификации данного дела следствием (дело «Петроградской боевой организации»), что часто сопровождается чисто публицистическим обличением следствия. Этим подходом грешат прежде всего авторы из правоохранительных органов, которые, в связи с родом их службы, имеют привилегированный доступ к архивно-следственным делам и приоритетные возможности для публикаций, но не имеют собственной позиции для исторических оценок. Попытки провести анализ источника и выявить достоверную компоненту дела чрезвычайно редки.
С другой стороны, это же относится к публикациям мемуаристики бывших жертв политических репрессий, выходящим в свет малыми тиражами в провинциальных и столичных издательствах под эгидой различных организаций бывших репрессированных9. Как правило, они публикуются также без необходимого комментария, справочного аппарата и должной критики, а редакторское вмешательство исходит из соображений художественной и публицистической ценности этих текстов, что создает затруднения при использовании их в качестве возможного исторического источника. Публикации архивных официальных документов и личных документов жертв репрессий являются лишь первыми приближениями к установлению истинного смысла исторических событий, который может быть установлен только при сопоставлении обоих видов источников.
4. Собственно исследования политических репрессий. В последнее время стали появляться работы по изучению репрессивной политики советского государства научного характера, вводящие в оборот большое количество новых источников. Эти работы обладают большой ценностью для восстановления хода событий советской истории, однако страдают двумя основными недостатками.
Во-первых – отсутствием самостоятельного концептуального подхода. В качестве такового до сих пор используются установки ХХ и ХХII съездов КПСС, оценившие политические репрессии в СССР как извращение в целом безупречного социализма.
Разумеется, в 90-х годах это звучит анахронизмом, но в действительности в российской исторической науке спор либеральных историков, принимающих решения этих съездов со всей их ограниченностью, с теми, кто их отвергает, остается актуальным до сего дня. Прежде всего, в этих работах отсутствуют вообще такие термины, как «социалистическое государство» и «коммунистическая идеология», их заменяют эвфемизмы перестроечной эпохи «административно-командная система» и «сложившийся в стране тоталитарный режим». В качестве примера можно привести выводы диссертационной работы В.Н.Уйманова10 (одного из наиболее добросовестных публикаторов документов по истории политических репрессий в своем регионе), в которой осмысление российской истории сводится к осуждению «злого гения Сталина», что вряд ли можно назвать научным подходом11.
Причина этого состояния дел в том, что, хотя обязательная официальная идеология в современной России еще отсутствует (о необходимости ее разработки только объявлено), но официальная точка зрения на российскую историю уже существует. Она определяется двумя актами: решением Конституционного суда 1992 года, осудившего годы правления КПСС, но объявившего преступной лишь деятельность управляющей верхушки, но не режим в целом; и заявления российского правительства о том, что Россия является правопреемником СССР в полном объеме, т.е. тем самым принимает на себя полноту ответственности за отечественную историю советского периода. В результате этих ограничений автор, желающий оставаться в пределах российского официоза, имеет свободу идеологического выбора лишь внутри концепции о большей или меньшей вине руководства партии и советского правительства и преступности принятой системы управления и принятия решений и не должен касаться проблем органичности пороков всей системы в целом. Внутри этих пределов и разделяются либералы и консерваторы российской историографии.
Те авторы, которым оказывается тесно внутри официальной идеологической схемы, предпочитают чисто академический подход, избегая каких-либо оценочных суждений. Они основывают свои работы на анализе и комментировании официальных правительственных документов. Однако, базируясь на источниках в основном официального происхождения, они волей-неволей идут на поводу у этих источников в понимании происходивших процессов и сводят исследование жизни страны к выявлению цепочек событий, связанных причинными связями, что чрезвычайно интересно, но в условиях тоталитарного общества опять-таки зачастую оказывается историей интриг внутри верхнего эшелона власти, а не выявлением органических процессов развития.
В качестве примера ограниченности такого подхода приведем историю известного разгрома журналов «Звезда» и «Ленинград» в 1946 году12. Изучение архивных источников приводит к убедительному выводу, что история появления постановления ЦК ВКП(б) восходит к противостоянию двух могущественных кланов в руководстве страны: клана Маленков–Берия и клана Жданов–Вознесенский, и разгром ленинградских журналов является ударом, нанесенным по клановой территории Жданова. При такой точке зрения, вполне обоснованной, цель речи Жданова состоит в защите ленинградского партийного аппарата, а критикуемые Зощенко и Ахматова просто должны были принять удар вместо тех, на кого он в действительности был направлен (действительно, через четыре года в 1950 году после смерти Жданова ленинградских партработников, фигурировавших в этом деле, расстреляли). Таким образом, Жданов и Маленков оказываются действительными участниками конфликта, а Зощенко и Ахматова – случайными. Но мы прекрасно отдаем себе отчет, что правомерен и иной подход, исходящий из того, что гуманистический мир ценностей Зощенко и Ахматовой не имеет ничего общего с антигуманизмом коммунистического режима и не может с ним сосуществовать. С этой точки зрения конфликт художника с тоталитарным государством неизбежен, и Зощенко и Ахматова являются действительными участниками конфликта (который мог случиться в другое время и в другой форме), а Жданов и Маленков – случайными (спусковым крючком неизбежного события). И чем дальше мы отходим от 1946 года по времени, тем более мы склоняемся к этой, второй точке зрения. Но и в 1946 году, когда партийная подоплека была скрыта, такое понимание было очевидным, что говорит о том, что исследование путей реализации партийно-государственных решений в СССР открывает возможности для увлекательного чисто исторического поиска, но изучение советского общества и его эволюции требует иных, более широких концептуальных подходов.
Наша позиция в отношении изучения советского периода истории сводится к тому, что хотя знание событийной стороны исторического процесса необходимо безусловно основывать на тщательном изучении архивных материалов официального происхождения (решений партийных инстанций, архивно-следственных дел и т.п.), понимание эволюции советского общества может быть достигнуто лишь за счет привлечения документов неофициального происхождения и частных свидетельств, несущих в себе бесценные свидетельства очевидцев эпохи.
Тоталитарная практика игнорирования народного мнения имеет своей оборотной стороной отрыв руководства страны от истинных оснований народной жизни, что в историографии советского периода истории России выявляется как разрыв между историческим знанием и историческим пониманием происходящих исторических процессов.
Апрель 1997
1. Лекция в Доме демократии (Берлин, 15.03.1997). Назад к сноске
2. Хлевнюк О., Бабиченко Д. и др. Назад к сноске
3. Публикации в журналах «Известия ЦК КПСС», «Отечественные архивы», «Источник», «Исторический архив». Назад к сноске
4. Прежде всего, работы В.Земскова в журнале «Социологические исследования» в 1989–1991. Назад к сноске
5. Спецпереселенцы в Западной Сибири, 1939–1945: Сборник. Новосибирск, 1996; Книга памяти ссылки калмыцкого народа. Элиста, 1993; Славко Т.И. Кулацкая ссылка на Урале. 1930–1936. М., 1995; Уйманов В.Н. Репрессии. Как это было... Томск, 1995; Материалы к серии «Народы и культуры». Вып.12: Депортация народов СССР. Ч.2: Депортация немцев (сентябрь 1941 – февраль 1942). М, 1995; работы Н.Ф.Бугая. Назад к сноске
6. Кондрашин В.В. Голод 1932–1933 в деревне Поволжья. Автореферат дисс. к.и.н. М., 1991; Батура А.И. Коллективизация в забайкальской деревне (1927–1934). Автореф. дисс. к.и.н. Иркутск, 1995; Проблемы истории репрессивной политики на европейском Севере России (1917–1956). Сыктывкар, 1993.; Ивницкий Н.А. Коллективизация и раскулачивание. М., 1994; Савельев С.И. Раскулачивание: как это было в Нижне-Волжском крае. Саратов, 1994. Назад к сноске
7. Реабилитация. Политические процессы 30–50-х годов. М., 1991; Ашнин Ф.Д., Алпатов В.М. Дело славистов. М., 1994; Академическое дело 1929–1931 гг.: Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ. Вып.1. СПб.: Изд. БАН. 1993; Ленинградское дело. Л., 1990; Миронов Г. Начальник террора (Дело ПБО). М., 1993; Муранов А., Звягинцев В. Досье на маршала. М, 1996; серия «Возвращение к правде» издательства «Юридическая литература» и др. Назад к сноске
8. Академическое дело 1929–1931 гг. Указ. изд.Назад к сноске
9. Издания общества «Возвращение» (Москва), серия «Уроки гнева и любви» (Санкт-Петербург). Назад к сноске
10.Уйманов В.Н. Массовые репрессии в Западной Сибири в конце 20-х – начале 50-х гг. Указ. изд. Назад к сноске
11. См. статью: "ФСБ: слово и дело". Назад к сноске
12. См. статью "К пятидесятой годовщине постановления ЦК ВКП(б) "О журналах "Звезда" и "Ленинград"" от 14 августа 1946 года". Назад к сноске