Даже поверхностное обращение к истории человечества обнаруживает в ней два ряда явлений. Есть документированные хроники событий, образующих частные истории отдельных социальных и политических организмов, и есть исторические процессы, идущие подспудно, медленно и незаметно, но по сути определяющие течение событийной жизни. И то и другое история, но – разная. В первом случае мы находимся на твердой почве исторического знания, которое опирается на документальную базу, требующую, разумеется, критики, но оставляющую нас наедине с непреложными фактами. Во втором случае мы сталкиваемся с проблемой понимания происходящего, и здесь зачастую даже обильная фактография не гарантирует успеха. Советский период истории России демонстрирует эту разницу самым драматическим образом. Открытие (хотя и частичное) государственных архивов обрушило на нас лавину фактов, скрытых ранее от современников, сделав возможным подробные исследования закулисной стороны советской истории. Однако для понимания происходившего в стране все это прибавило очень мало. Истинные побуждения субъектов исторического процесса, ценностные установки, реально существовавшие в обществе, лишь в неявном виде скрыты в этих гималаях информации. Информационные выборки политического контроля, суммирующие частные мнения населения, выраженные в разговорах и письмах, являются ценным подспорьем в решении этой задачи понимания, но, как всякий полицейский анализ, они отфильтрованы под нормативный оценочный идеологический стандарт. Поэтому все, что могут нам дать государственные источники, – это вариации на тему государственного понимания государственной политики.
И мы опять остаемся с человеком как с мерой всех вещей. Для того чтобы понять и осмыслить то, что произошло в советском обществе ХХ века, а значит, наследие, с которым оно переходит в ХХI век, мы снова должны погрузиться в мир мемуаристики, как приходилось это делать и ранее, но теперь уже не столько для извлечения исторических фактов (архивные источники здесь точнее и достоверней), сколько для понимания и анализа феномена общественного сознания и связанных с ним эволюционных процессов. Это не значит, конечно, что мы можем рассчитывать на помощь со стороны наших мемуаристов, их понимание идеологической ситуации ограничено, и сами они живут внутри собственных мифологических систем, но зато созданные ими тексты с их суждениями, пафосом, осуждениями, умолчаниями и предрассудками – бесценный материал для анализа общественного самосознания и для понимания того «теченья мысли», которое, по мнению Б.Пастернака, и есть основа для управления страной. Более того, зачастую для нас как для сторонних наблюдателей важными оказываются те детали, которые не имеют большого значения для авторов и могли быть ими отброшены при сколько-нибудь придирчивом редактировании.
Лагерная мемуаристика на этом фоне вообще стоит особняком. Лагерь раскрывает в резкой и драматической форме то, что составляет суть современных проблем, но скрыто за суетой обыденной жизни, те процессы, которые на воле идут медленно и незаметно, а в зоне развиваются бурно и с опережением эволюционных часов общества. Поэтому лагерная мемуаристика (не беллетризированная под литературный стандарт своего времени, а желательно незамысловатая и повествовательная) дает нам возможность прикоснуться к болевым точкам эпохи и понять направления социального процесса и духовного развития страны.
Например, развитие женского самосознания в ХХ веке. Россия вошла в революцию патриархальной крестьянской страной с коллективистски-общинными установками деревенского большинства страны и с идеями европейского Просвещения, воспринятыми городским меньшинством. Самосознанию российской женщины, оторванной революцией, коллективизацией и урбанизацией от исполнения традиционно нормированного жизненного сценария и годового трудового цикла, пришлось за два поколения пройти путь от психологического младенчества к самоидентификации, к осознанию себя индивидуальным человеческим существом со своими собственными устремлениями и интересами.
Это еще не было реализацией личностного начала, требующего большой внутренней работы и внутренней сосредоточенности, а всего лишь готовность заявить о себе внешним действием. Эта стадия характерна возникновением поведенческого конфликта с отказом женщины от роли носительницы коллективной идентичности социальной страты и появлением стремления к совершению собственного маркирующего поступка, несущего в себе личный вызов. Как известно, в традиционной народной культуре заложены механизмы трансформации в категориях прохождения этапов жизненного цикла, но отсутствуют механизмы личной индивидуации. Единственная возможность выхода из общинного мира – путь нарушителя закона, отверженного, разбойника, «блатного». И разбойник действительно исполняет роль индивидуального героя, человека «с именем» в народной культуре (касается ли это русских Степана Разина, Соньки Золотой Ручки, песенной Мурки или англичанина Робина Гуда). Альтернативные сценарные планы героического развития были предложены христианской традицией (религиозный подвиг) и позитивистской традицией Просвещения (подвиг общественного служения), исповедовавшийся российской интеллигенцией. Все эти три варианта построения жизненного пути развиваются синхронно, все дают нам своих протагонистов и своих героинь. В нашем собрании текстов эти сценарии в наиболее чистом и ярком виде реализовали в своих судьбах три блестящие представительницы российской интеллигенции 20-х годов: Евгения Ярославская, Юлия Данзас и Анна Скрипникова. Проблема этой фазы становления женского самосознания в том, что женская героика так или иначе нормирована по отношению к своей исторической предшественнице – к героической мужской традиции. Подражает ли она ей или же состязается с ней же, все равно здесь остается легкий привкус генетической зависимости.
Однако хотя Ярославская, Данзас и Скрипникова были героинями-одиночками, уже и для них была важна проблема создания среды, нахождения соратниц и соратников, что и было импульсом их литературной деятельности. Для большинства же женщин, вырвавшихся из недр патриархального мира и патриархальной идеологии, создание новых общностей вокруг новых жизненных ценностей становилось главным делом жизни.
Именно в осознанной задаче создания новых общин могли проявить они себя и свой талант устроения живых связей и интеграции своих единомышленников и подельников в общее течение жизни. «Ты – моя религия», – пел в более поздние времена Булат Окуджава, потому что корень слова «религия» – общий с латинским «religare» (связывать). Наверное, правильно сказать, что эта малозаметная на фоне мужской и женской героики работа была проекцией «пути любви», как его понимают восточные учения.
К середине 30-х годов консолидирующееся тоталитарное государство обнаружило, что его антагонистами, требующими неустанного подавления, являются не только мужчины (и идущие по этому пути женщины) с их самореализацией через совершение поступков, требующие свободы как необходимого условия развития, но те малопроявленные политически женщины, которые незаметно формировали независимые социальные общности. Мы можем обнаружить отражение этой работы в воспоминаниях Натальи Зеленовой, Розы Ветухновской, Екатерины Александровой. Реакция властей была адекватна угрозе – они стали карать женщин просто за принадлежность к определенной среде. Были предусмотрены и новые формулировки преступного статуса: член семьи врага народа (ЧСВН), член семьи изменника родины (ЧСИР), социально-опасный элемент (СОЭ), социально-вредный элемент (СВЭ), связи, ведущие к подозрению в шпионаже (СВПШ), и т.п. Все они позволяли отправлять женщин в лагеря и ссылки без необходимости доказывания какой-либо личной вины. То, что в действительности женщин подавляли как носителей эффективного социального формообразующего начала, плохо осознавалось как властью (она действовала на уровне патриархального инстинкта), так и самими женщинами, поскольку идеология личного героического действия была доминирующей (во всех трех сценариях), и не спровоцированная поступком кара воспринималась многими как незаслуженная обида (но, что характерно, не всеми жертвами этих репрессий). Фактически же это было признание победы женщин как независимой социально-динамической силы в постпатриархальном российском обществе. Эта новая социальная роль женщин не была осмыслена и не нашла должного концептуального отражения в соответствующих текстах. Однако в эволюции женского самосознания это должно было стать лишь промежуточным этапом.
К сожалению, даже большая волна – а революция подняла большую волну – может уйти в песок. Наши героини, вырвавшись из пут патриархальной общинной конформности и не найдя новых возможностей самореализации, оказались перед соблазном отказа от дальнейших поисков личной идентичности в пользу самоидентификации групповой, клановой, кружковой. Это, с одной стороны, подтверждало опасения властей о роковой роли женщин в складывании независимых сообществ, а с другой стороны, означало стагнацию женского духовного развития, а значит, и стагнацию общественного развития в целом, несущим началом которого женщины и являлись. Действительно, большинство наших героинь – женщины бессемейные и, как правило, бездетные. Для многих лагерниц рождение детей – достаточно случайный факт биографии, во всяком случае, мы не видим в представленных текстах большой послелагерной озабоченности судьбой своих детей и, тем более, следующих поколений (это не относится к культу детей в лагере). Что, разумеется, и есть ключевой момент нашей истории.
Для женщин, прошедших Гулаг, то есть ускоренный курс эволюционного процесса, оказываются характерными или регрессия в патриархальный семейный мир, или продолжение битвы с жизнью в роли воинствующей девы, или замыкание в верности своей групповой (в том числе новой семейной) идентичности. Сохранение знамени в бою (а даже простая ежедневная жизнь маркированного лагерем диссидента в Советской России была «вечным боем») является подвигом благородства и вызывает безусловное уважение, но передача этого знамени дальше зависит не от усилий хранителя, а исключительно от оценки будущего. Подвиг хранения может оказаться востребован (стихи О.Мандельштама, выученные наизусть его вдовой Н.Мандельштам), или не востребован (завещание Н.Бухарина, выученное наизусть его вдовой А.Лариной), но к истории эволюции женского самосознания это уже не относится.
Для самих наших героинь последующий переход к сочетанию ответственного материнства с сохранением поиска личной идентичности не нашел явственного выражения. Единственная из всех персонажей сборника, у которой мы угадываем продолженную духовную эволюцию в интересующем нас смысле, Ирина Цуркова со всеми своими детьми оказалась в эмиграции. Означает ли это, что в России в принципе нет почвы для женского саморазвития и ее ждет эволюционный тупик, покажет ближайшее будущее.
Однако все это относится к женщинам, попадавшим в лагерь не случайно, к тем, жизненный путь которых строился в соответствии со сценариями, заданными религиозной или просветительской традициями, что укрывало их в устойчивых психологических нишах, но, как мы видим, не давало убеждающей жизненной перспективы их окружению. Большинство обитательниц советских лагерей, вне зависимости от предъявленных им обвинений, были одиночками, вырванными из прагматической повседневности, не имевшими устойчивых жизненных основ, поскольку традиционные формы жизни были уже разрушены, а новые традиции еще не сложились. Естественно, что наиболее родственной их состоянию оказалась идеология изгоев. Это не значило, разумеется, что они немедленно становились воровками (как это проповедовала Евгения Ярославская), это значило, что они принимали эгоцентрическую систему ценностей.
Лагерь как место лишения свободы первоначально был придуман мужчинами и для мужчин с целью подавления возможности совершения социально неприемлемых поступков. Лагерник, если у него отсутствовала возможность обретения внутренней свободы в рамках той или иной культуры, что требовало предварительного воспитания и подготовки, превращал себя в центр мироздания, а свое тело в сверхценность и инструмент своеволия. Отсюда культ гедонизма, культ насилия, эстетика и символика татуировок и т.п. Даже не быв на воле реальным преступником, человек начинал исповедовать систему ценностей преступного мира: «умри ты сегодня, а я завтра», – становился, говоря на лагерном языке, «блатным». Но для женщин, попавших в заключение, лагерь становился не столько инструментом лишения свободы (сверхценности больше мужской, чем женской), сколько инструментом разрушения жизненных связей, инструментом лишения объектов любви (сверхценности больше женской, чем мужской). Поэтому женщина в лагере, если у нее отсутствовала возможность интеграции в культурный микросоциум, компенсировала дефицит эмоциональной близости с помощью того же единственно доступного инструмента – собственного тела. Отсюда легкость лагерного секса с мужчинами (ограниченного лишь техническими трудностями жизни в зоне) как имитатора любви и дружбы и аффектированная дружба с подругами (переходящая или не переходящая в лесбийские отношения), отсюда идейный эгоцентризм и культ удовольствия («живем только раз», «молодость проходит» и т.п.). Этот поведенческий паттерн на лагерном (впрочем, и общерусском) жаргоне назывался «блядством».
Нам приходится говорить об этих малоинтеллигентных материях подробно по той причине, что лагерный мир оказался моделирующим и продуцированные Гулагом ценностные системы в конце концов стали достоянием всего российского общества: и воинствующее политическое амазончество, и культурные анклавы религиозных и просветительных традиций, и «блатная» и «блядская» компоненты поп-культуры (в песенной традиции 70–90-х годов, например, выраженные стилистикой В.Высоцкого и А.Пугачевой). Гулаг оказался механизмом идеологической трансформации традиционной патриархальной культуры в современное ее деидеологизированное состояние. Поэтому если мы задаемся вопросом, почему Россия сегодня способна экспортировать такое большое число бойцов мафии и проституток, то ответ надо искать среди причин неудачи героинь нашего сборника создать убедительную культурную альтернативу блатной стихии, окружавшей их в Гулаге в далекие 20-е и 30-е годы. Публикуемые тексты предоставляют такую возможность.
Май 1997
В антологию вошло более двадцати фрагментов воспоминаний заключенных. Приведем краткие биографии авторов, упомянутых в тексте предисловия.
Александрова Екатерина Николаевна (в замужестве Михайлова), 1915 г.р. Родилась в Москве в семье настоятеля католической общины восточного обряда о. Николая Александрова. После ареста отца воспитывалась в Абрикосовской общине. Арестована 08.10.1933 в Москве по делу восточных католиков, постановлением КОГПУ от 10.01.1934 приговорена к 3 годам лагеря. В заключении в Бамлаге, работала чертежницей, копировщицей в Управлении Бамлага (г. Свободный), затем начальником фаланги на строительстве дороги. Освобождена 05.08.1936. С 1946 живет в Москве.
Ветухновская Роза Зельмановна (1904–1993). Родилась в г. Александрия Кировоградской обл. Член партии социал-демократов. Арестована в Киеве в 1924, приговорена к 3 годам концлагеря и 2 годам ссылки. Срок отбывала в политизоляторе на Соловках. Летом 1925 отправлена в Верхне-Уральский политизолятор. После освобождения в 1927 отбывала ссылку в Сургуте. Затем жила в Казани (1930–1932), в Саратове, с 1936 в Минусинске – по месту ссылки мужа, после освобождения из ссылки в 1937 жила в Александрии, где была вторично арестована. В заключении в Джезказгане. После освобождения в 1954 жила в Норильске, вернулась в Ленинград.
Данзас Юлия Николаевна (1879–1942). Родилась в Афинах в семье русского дипломата. С 1888 жила в России в Харьковской губернии, затем в Петербурге. Член-корреспондент Лондонского общества психологических исследований. Фрейлина императрицы Александры Федоровны. С февраля 1917 в Петрограде, библиотекарь Публичной библиотеки. Профессор английской и французской истории Петроградского университета. Член Религиозно-Философского Общества в Петербурге; заведующая Петроградским Домом ученых (с марта 1920). Приняла католичество по восточному обряду (03.11.1920); организовала (01.09.1921) монашескую общину Св. Духа вместе с экзархом о. Леонидом Федоровым. Пострижена в монашество с именем Иустина (25.03.1922). Арестована 11 ноября 1923 в Петрограде, приговорена к 10 годам тюремного заключения. В заключении в Иркутской тюрьме, с сентября 1928 на Соловках, работала счетоводом и библиотекарем в Соловецком музее. В сентябре 1931 – на ст. Медвежья Гора, работала в отделе статистики. В январе 1932 освобождена. Эмигрировала, жила во Франции. Вступила терциаркой в доминиканский орден; с осени 1935 работала в доминиканском центре изучения России «Истина», с 1939 – в Риме.
Зеленова (урожд. Чешихина) Наталья Васильевна (1905–1997). Родилась в Нижнем Новгороде. Вступила во отряд герл-скаутов нижегородской дружины «Арго» (1918), патрульная. В Москве с 1920, вступила в ОПСО (весна 1921), начальница отделения герл-скаутов ОПСО (1923–1926). Арестована в Москве 23.04.1926 по делу скаутов. Постановлением КОГПУ (от 23.08.1926) приговорена к 3 годам лагеря. В заключении в Соловецком лагере, работала машинисткой, по пост. КОГПУ (от 22.10.1928) приговорена к 3 годам ссылки. В ссылке в Вятке с мужем Б.И.Зеленовым, родила дочь. В Москве с 1934, работала техническим секретарем в средней школе (1946–1960).
Скрипникова Анна Петровна (1896–1974). Родилась в Майкопе в семье рабочего. Окончила историко-философский факультет Высших женских курсов в Москве (1918), преподаватель психологии и философии в Майкопском институте народного образования (1918–1921). В 1920 арестована за выступление на городском митинге, приговорена к расстрелу. Освобождена благодаря ходатайствам местной интеллигенции. С 1922 – научный сотрудник Московского психоневрологического института. В 1927 арестована, приговорена к 5 годам лагеря. В заключении на Соловках (1927–1931) и на ст. Медвежья Гора (1931–1932). Освобождена в 1932. С 1935 жила в Осетии. Работала заведующей консультационным пунктом по надзору Московского института Совправа при Северо-Кавказском крайсуде, преподавателем истории, ассистентом кафедры психологии педагогического института. В 1948 уволена, не работала, давала частные уроки (1948–1951). Преподаватель психологии и педагогики в г. Орджоникидзе (01.09.1951–20.05.1952). В июне 1952 арестована и осуждена на 10 лет. В заключении в Сиблаге (Суслово) и в Дубравлаге (Потьма), писала письма протеста, составляла для заключенных жалобы по пересмотру дел и заявления о реабилитации. В 1958 переведена во Владимирскую тюрьму. Освобождена 18 июля 1959. Жила в г. Орджоникидзе, научный сотрудник педагогического института. Автор романа «Соловки», а также нескольких документальных повестей, посвященных судьбам женщин-заключенных.
Цуркова (урожд. Лопотухина) Ирина Залмановна, 1959 г.р. Окончила школу в Ленинграде (1976), работала машинисткой. Машинистка самиздата, участвовала в издании нелегального журнала «Перспектива», проходила свидетелем по делу А.С.Цуркова, в октябре 1979 приговорена Дзержинским райнарсудом Ленинграда по ст. 182 УК РСФСР (за отказ от дачи показаний) к 3 мес. исправительных работ по месту работы. Участвовала в работе Русского Общественного фонда (фонда помощи политзаключенным и их семьям). Арестована 20 декабря 1982 в Ленинграде. Приговорена 15.03.1983 Ленгорсудом по ст. 190-1 УК РСФСР к 3 годам общего режима. В заключении в пос. Бозой, пос. Плишкино Иркутской области. После освобождения (20.12.1985) жила по месту ссылки мужа, А.С.Цуркова, в Троицко-Печорске, с 1987 – в Ленинграде. С 1990 живет в Израиле с мужем и четырьмя детьми.
Ярославская-Маркон Евгения Исааковна (1902–1931). Родилась в Москве в семье профессора-филолога. Окончила философский факультет Петроградского университета (1922), вышла замуж за поэта А.Б.Ярославского, попала под поезд, лишилась обеих ног (1923). Вместе с мужем в Германии, Франции (1926–1928), после возвращения в СССР и ареста мужа (май 1928) бродяжничала, продавала газеты. С 1929 начала воровать, осуждена за воровство, в ссылке в Устюжне, осуждена за грабеж, сослана в окрестности Красноярска. Бежала из ссылки, зарабатывала гаданием. 17.07.1930 арестована в Кеми за побег с места ссылки и подготовку побега мужа из лагеря, осуждена выездной сессией КОГПУ 06.09.1930 на 3 года лагеря, отправлена на Соловки в штрафизолятор (Заяцкие острова), где, узнав о расстреле А.Ярославского, бросила камень в начальника лагеря Д.В.Успенского (11.11.1930). Находясь в штрафизоляторе под следствием по обвинению в терроре, написала автобиографию (48 страниц). Приговорена Тройкой ПП ОГПУ в ЛВО (от 10.04.1931) к ВМН. Расстреляна 16 июня 1931 на Соловках.
1. Предисловие к американскому изданию антологии женского лагерного мемуара: Remembering the Darkness: Women in Soviet Prisons. Lanham Rowman and Littlefield, 2001. Назад к сноске