В основу нашего рассмотрения мы положим парадокс, связанный с тезисом о приоритете прав человека, тезисом, который стал одним из основных идеологических догматов политической философии современности. Как мы уже упоминали ранее, 1945 год можно считать кульминацией политической истории ХХ века. В 1945 году союзные войска на территориях, контролируемых Германией, обнаружили лагеря уничтожения врагов национального германского государства, в том же году в Италии на польском языке вышла книга Моры и Зверняка, описывающая систему лагерей Гулага в Советском Союзе (по свидетельствам массового опроса польских заключенных, вышедших из СССР в 1942 году с армией Андерса), лагерей, предназначенных для уничтожения врагов социалистического государства, и наконец в сентябре 1945 года атомная бомбардировка Хиросимы показала, что и для демократической Америки чужая человеческая жизнь ничего не стоит. Так был обозначен кризис всех трех основных направлений политической мысли ХХ века: государства социальной справедливости, государства национальной воли и государства разумной демократии. Все они оказались бесчеловечны по своей сути и все пришли к одному и тому же – к массовому уничтожению случайных людей, оказавшихся на дороге устроителей политического идеала.
В 1948 году для успокоения устрашенного человечества на Генеральной Ассамблее ООН была принята Всеобщая декларация прав человека, объявившая права и интересы человека фундаментальной ценностью мирового сообщества и ставшая основой нового политического языка. С тех пор нет, пожалуй, в мире ни одного политического документа, который не декларировал бы тезис о приоритете прав человека. Однако полувековая историческая реальность показала, что массовые политические репрессии, просто убийства в политических целях остались нормой политической жизни ХХ века. Китай, Вьетнам, Камбоджа, Латинская Америка, Африка, европейские и арабские террористы, Афганистан, Югославия, Чечня – примеры можно множить и множить.
Очевидно, что в современном мире оказалось не обеспеченным основное право человека – право на жизнь, без которого разговор о гарантиях социальных и политических прав остается только ничем не подкрепленным заявлением о благих намерениях. Поэтому фундаментальной проблемой современного мира оказывается вопрос – а может ли вообще быть доказано и подтверждено право человека на жизнь или это просто языковая химера, призванная замаскировать общую деградацию морали и сползание человечества в войну «всех против всех». В предыдущую эпоху право человека на жизнь было декларировано религиозными заповедями, как изначальное божественное установление. В новое время отношение к заповедям изменилось, их стали воспринимать не как запись опыта внутренней религиозной жизни, а как набор рецептов гарантированного спасения, и как всякий набор рецептов – доступными критике и требующими доказательств. Мощная пропагандистская машина работает, чтобы доказать право человека на жизнь. Она апеллирует к нашим чувствам и демонстрирует горы трупов и следы катастрофических злодейств, она апеллирует к праву, которое как бы способно ограничить действие злой воли, она апеллирует к разуму, доказывая конечную неэффективность зла. Все тщетно. Энтузиасты насилия торжествуют повсюду, и кажется, что человек проиграл свою жизнь полностью, причем самому себе.
Более внимательный взгляд на вещи, однако, показывает, что нравственная деградация не тотальна, и есть уровень, на котором мы все-таки находим позитивное понимание у людей самых разных жизненных установок. Право человека на жизнь действительно плохо доказуемо. Плохо доказуемы социальные и политические права, проистекающие из приоритета права на жизнь. Однако если мы обратимся к праву, которым располагает человек вне зависимости от того, жив он или мертв, мы оказываемся на более твердой почве общественного взаимопонимания. Мы имеем в виду право человека на имя. На фоне тотального нравственного релятивизма право человека на имя оказывается одним из немногих неоспоримых постулатов, убедительным для людей различных культур и различных жизненных ценностей. Двигаясь по следам политических катастроф, максимальное сочувствие мы обычно находим в отношении преодоления анонимности смерти. Восстановление имен жертв является задачей, понятной всем и не требующей объяснений. Это дает основание для оптимизма, поскольку защита имени может стать первой ступенью в деле защиты человека. Имя принадлежит человеку навсегда, может быть, это единственная его настоящая собственность, и это дает нам отправную точку для нашего дальнейшего дискурса.
Реализация политической философии в виде трех смертоносных политических доктрин не является случайной. Это явление принадлежит к тому же кругу событий, что и разделение наиболее развитых вероучений и культурно-исторических традиций на три исторических вероисповедания или на три направления. Православие, католицизм и протестантизм, в которых выражает себя историческое христианство; шииты, сунниты и суфии ислама; легисты, конфуцианцы и даосы Китая; саддукеи, фарисеи и ессеи древней Иудеи – трехчастное разделение идеологий всюду заявляет себя как постоянный мотив в истории человеческого самосознания.
Для всех культур характерна реализация первичного откровения или культурно-исторического мифа в виде устойчивой триады разделенных идеологем, носителями которых становятся отдельные этносы или субэтносы. В категориях тенденций политической истории эти направления могут быть описаны как тяготеющие к государственной (цезарепапизм, шиитская модель), сверхгосударственной (папоцезаризм, суннитская модель) или внегосударственной (протестантская, суфийская модель) реализации. Соответствующим образом эти направления генерируют предпочтительные для них политические доктрины, однако нормирование по отношению к государству не исчерпывает и не объясняет этого явления. Интересующие нас современные политические учения, разумеется, также коррелируют с соответствующими разделенными направлениями нашей средиземноморской культуры, однако феноменальный чисто политологический подход не раскрывает ни истоков этого разделения, ни его последствий. Для выявления их смысла в контексте развития мировой истории необходимо выявление связей с ценностными установками, лежащими в основе политической картины мира.
Если считать, что в основе великих откровений человечества лежит сопряжение учения о высших мировых ценностях с учением о принципах человеческого жизнеустройства (именно поэтому любое великое откровение в самом сжатом виде не может быть сформулировано в виде одного тезиса, а только в виде двух2), то разделенные идеологемы могут быть описаны в терминах трех возможных акцентуаций: как учение, акцентирующее высшие сверхценности откровения (в категориях личной истины), учение, акцентирующее ценности человеческого мироустройства (в категориях всемирности), и как учение, акцентирующее ценность и спасительность самой принадлежности к исповеданию как таковому (в категориях ортодоксальной верности). Здесь, по-видимому, мы подошли к самим основам наблюдаемого и достаточно устойчивого феномена, осталось только понять причинный механизм этого явления. Причины эти коренятся в самих основах человеческой связи с миром, в человеческой психике.
Современная психология нам сообщает, что эволюция человека от первобытного состояния к современному сопровождалась дифференциацией ранее единого первобытного сознания, которое она называет пралогическим, на эмоциональную, волевую и интеллектуальную сферы. Эти сферы, ранее составлявшие некое нерасчлененное единство, в процессе культурной эволюции породили многообразие психологических форм, ощущений, представлений, сделав человеческую жизнь богаче и многогранней. Наука, искусство, упорядоченная социальная жизнь стали возможны как следствие этой дифференциации. Мир расширил свои пределы, человек стал участником событий микро- и макромира и создал современную глобальную техническую цивилизацию. Платой за психологический прогресс стало прогрессирующее расхождение эмоциональной, волевой и интеллектуальной сфер, находящих со временем все меньше точек соприкосновения и гордых своей самодостаточностью (их пароль – «профессионализм»). В рамках общественного самосознания эмоциональная компонента, помимо мира искусства, нашла свое выражение в создании систем социальной защиты (в политике – идеи государства социальной справедливости); волевая компонента, помимо мира права, нашла свое выражение в создании культа и культуры войны (в политике – идеи государства национальной воли), интеллектуальная компонента, помимо мира науки, нашла свое выражение в создании культа разума (в политике – идеи государства представительной демократии). Колыма, Освенцим и Хиросима явились логическим следствием этой исторической тенденции.
Вряд ли возможен возврат к некоей критической точке исторического прошлого человечества, где произошло искажение правильного пути, к чему нас призывают многие ненавистники настоящего. Да вряд ли такая точка и существовала когда-то. Жизнь развивается по своим непостижимым законам, и сухое дерево назад не пятится. Невозможно и не нужно отказываться от того, что было создано и накоплено веками. Изменяться вынуждены мы сами, здесь и сейчас. То, что психологи называют пралогическим сознанием, которое создает достоверное ощущение сопричастности человека миру в его полноте, то ощущение неразделенности человека и мира, которое делало откровения очевидными и не требующими доказательств, может быть доступным для современного человека развитого интеллекта, чувства и воли не меньше, чем для его далекого предка, для которого право человека на жизнь было столь же естественным, сколько право на жизнь земли и неба. Это состояние сознания уподобляет микрокосм человека макрокосмосу Вселенной, оно придает смысл человеческому имени как главной связи человека и мира, оно не отменяет ни логики, ни науки, ни даже политики, оно просто тяготеет к Единому. Поэтому сегодня, если в каких-то событиях мы угадываем проявления того, что принято называть планетарным сознанием, или замечаем просто тенденцию к соединению ранее несоединимых сфер общественного бытия в едином взаимодействии, это означает, что сквозь руины ХХ века прорастает мир, каким он должен стать после Освенцима, Гулага и Хиросимы.
1. Доклад на Международной научной конференции «Богословие после Освенцима и его связь с богословием после Гулага: Следствие и выводы». Санкт-Петербург. 26–28 января 1998. Назад к сноске
2. Так, для христианства: «И один из них, законник, искушая Его, спросил, говоря: Учитель! какая наибольшая заповедь в законе? Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим: сия есть первая наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки» (Мф., 22: 35–44) (Прим. автора). Назад к сноске